Рояль как якорь

Одной из первых фраз, выученных мной на иврите, было: «Я могу сыграть больше, чем сказать». Если это говорилось недалеко от пианино или рояля, взаимопонимание с ивритоговорящей публикой случалось быстро. Вообще я снимаю документальные фильмы, но родом из напрочь консерваторской семьи. Абсолютный слух и полученный в двадцать лет диплом екатеринбургского музыкального училища им. Чайковского (по специальности «Теория музыки») не сделали из меня теоретика. В училище я быстро связалась с эстрадно-джазовым отделением, которое к началу 90-х было одним из самых прогрессивных в стране. Я «снимала» партии для учеников джазового – слушала то, что мне давали на кассетах, и записывала услышанное нотами. И, конечно, сама всё это играла. Однажды меня вызвали на кафедру теории музыки и вдохновенно сказали, что я почти порочу честь элитного эшелона музыки – факультета её теории. Потому что не раз была увидена и услышана за написанием партий каким-то «зелёным» первокурсникам, и самое страшное – саксофонистам четвёртого курса! И всё это вместо того, чтобы сесть за анализ музыкальных форм классиков, разобраться, наконец, в теме семантики тональностей, и вообще: «Лесина, вы хоть раз взяли в библиотеке оперную партитуру и сходили с ней в оперный театр?!» Не слушать, конечно, – анализировать, с карандашиком.
В общем, я снимаю фильмы. Но играю всегда и везде, где есть возможность. Первая открылась на перемене в ульпане Гордон ( Тель-Авив). Я гуляла по коридору, дошла до конца, открыла неизвестную дверь явно не класса, и увидела главное для себя: не неожиданно большой зал ульпана, а то, что находилось под огромным тёмным чехлом. Я заподозрила, что это Petrof, и даже не сняла чехол полностью — убрала ровно столько, чтобы увидеть золотые буквы имени и получить доступ к клавишам. На урок я опоздала, но на следующей перемене мы пошли в зал уже делегацией – наша учительница Циппи, бывший преподаватель МГУ, сокурсница по ульпану Алёна и я. С того дня я получила доступ к залу – и до, и во время уроков. Играла, когда было хорошо и когда плохо, – помогало одинаково в обоих случаях.
Однажды в зал зашла женщина с нашего курса – бельгийка Катя. Мы с Алёной – религиозной яркой женой Моше (одного из лучших кошерных поваров Европы) – исполняли «Тёмную ночь». Алёна голосом, я роялем. Катя была немного странным иглорефлексотерапевтом. Во время уроков она вязала крючком и смотрела только на вязание, часто меняя при этом богатую мимику лица. Рядом с Катей из Бельгии сидели: молодой психолог Джессика из Англии, смешливый испанский адвокат Моника и длиннющая яркая Рэйчел из США. Прямо за ними сидела весёлая японка Йоко, прошедшая гиюр. За первой партой осваивал иврит мой муж. И все, включая нашу Циппи, не зло, но часто посмеивались над Катей. В общем, Катя зашла в зал, подошла ко мне максимально близко и, ещё ближе придвинув лицо, спросила: «У тебя есть дома клавиши?» Я, не переставая играть, сказала: «Что ты, Катя… съёмная квартира, четыре месяца в стране – какие клавиши!» Тогда Катя задала безобидный вопрос: «А хочешь?» И получила безобидный ответ: «Конечно». Потом она ушла говорить с кем-то по телефону, потом позвала Алёну с её безупречным английским. Алёна вернулась и коротко сказала: «Ты только не волнуйся, но, наверное, у тебя скоро будет рояль». От потрясения я не перестала играть, но забыла, как дышать. Катя сказала это ёще раз. Дальше была театральная сцена: у рояля стояли люди из самых разных стран, Алёна стояла напротив Кати, и говорила: «Ты понимаешь, что ты сейчас сказала при всех? Ты дала такое обещание…! И лучше бы тебе сказать «бли недер» (без обязательств). Но Катя сказала: «Будет рояль», — и ушла вязать.
Оказывается, буквально накануне она говорила по телефону со своей приятельницей — коренной израильтянкой. И та сказала, что у неё есть рояль, хороший рояль, и она хочет отдать его тому, у кого рояль будет жить. Катя именно на другой день зашла в зал, и решила, что у меня — точно будет.
Когда ко мне вернулся дар дышать и говорить, мы с Алёной пытались узнать у Кати, как зовут её приятельницу и что за рояль. Катя сказала, что вот всё устроим и потом закатим для неё концерт. Что за рояль, она не знала. Дальше было пару месяцев переговоров Алёны с Катей насчёт даты доставки. За это время муж иногда задавал мне законный вопрос: «Ты знаешь параметры рояля? И где мы будем жить, если его всё-таки привезут?» Я отвечала, что у нас ещё есть спальня, и что я готова жить на рояле, или под ним. И это я ещё не знала, о каком рояле идёт речь…
А речь шла о кабинетном рояле «Pleyel» («Плейель»). Это знаменитые французские рояли с лёгким звуком и клавишами слоновой кости. По классификации роялей — это рояль «высокого класса», а по номеру внутри – муж с помощью Википедии и вечерней сигареты высчитал – оказалось, что роялю 100 лет. Всё это мы узнали уже после доставки.
К дому подогнали кран, и две бригады шумных израильских грузчиков подняли рояль на четвертый этаж через балкон. С третьей попытки — два раза роялем задевали провода, поэтому кто мог – помогал руководить процессом из окон соседних домов. Это было кино, и, конечно, я всё это снимала. Муж был на работе, а папа как раз приехал к нам в гости. Мы стояли внизу, и, глядя, как рояль медленно уходит ввысь, папа сказал: «Инка, а ведь это якорь…» Потом папа уже в квартире развернул идеально упакованную одну из ножек рояля, и тогда мы все обалдели вместе с грузчиками, потому что только по этой ножке уже была видна богатая биография инструмента.
На другой день утром я аккуратно выглянула из-за угла спальни — голова до конца, тем более с утра, всё равно не верила в происходящее. Рояль стоял на месте. На месте стола, стол переехал на балкон, где и прошло новоселье рояля.
Через пару недель пришёл настройщик, подправил чуть западающую педаль и подтвердил что да, роялю сто лет.
Я до сих пор не знакома с той женщиной, которая сделала мне этот царский подарок. Нашим посредником была Катя, до которой Алёна не может уже давно дозвониться. Но каждый раз, когда сажусь за рояль, говорю спасибо: звуком, мелодией, мощью инструмента и возможностью оказаться в эпицентре чуда.

Добавить комментарий

Adblock
detector