Страна памяти

«Почему вы уехали в Израиль?»

В этом году, когда я впервые разделила с Израилем День памяти жертв Холокоста и почувствовала, как воспринимают здесь историю Катастрофы, у меня вдруг получилось более четко сформулировать для себя, как и почему сложилось, что я сейчас оказалась именно здесь.

Понимаете, всю жизнь мне неприятны «мажоры» и без-балды победители: «Мы тут самые лучшие, все про все знаем, во всем правы и всех вас щас просветим и убедим, а если ты такой умный, то че ты такой бедный». В каждом школьном классе есть целая компания таких правильных и четких ребят — обычно они лидеры, вожаки, вокруг них бурная поддерживающая тусовка, аплодирующая и соблюдающая их правила. В общем, это довольно агрессивные ребята.

Сколько я себя помню, мне были интереснее и приятнее одиночки или маленькие маргинальные кружки, существующие вне агрессивной среды. Такие, которых обычно как раз хотят «победить» за то, что «строем не ходят», которые не то что слабее, а просто «не агрессоры» — не нападающие, не безапелляционные, хоть, может, и уверенные в своей правоте. Те, кто на агрессивные наезды пожмет плечами, кто не станет кидаться громкими словами, в некотором смысле даже подставит другую щеку. Кто не станет нападать с толпой, а встанет рядом с жертвой и будет сопротивляться толпе вместе с ней.

Довольно сумбурно с этим ворохом ощущений связан ответ на частые вопросы последнего года: «Почему Израиль? Там война! Там куча проблем! Там безработица/жара/кольцо врагов/невысокий уровень жизни! Почему не Европа? Почему не Америка? Вот где наиболее комфортно и все уже устроено идеально!»

И вот ответ на это. Во многом как раз потому, что Израиль и евреи для меня — это такой сопротивляющийся толпе. Век за веком, и я говорю не о политике, простите. Это что-то про сутулого мальчика в очках, которого бьют и гопники, и мажоры, и футбольные фанаты. Я на его стороне.

Надеюсь, вы понимаете, что это образ. Не надо воспринимать его слишком конкретно, Израиль не состоит из виктимных мальчиков в очках. А я не страдаю синдромом защитника. Но в целом для меня Израиль олицетворяет сопротивление, и это сопротивление — то, что я понимаю, чему сочувствую. Агрессия — недостойно. Сопротивление — достойно. Агрессия — большинство, толпа. Сопротивление — меньшинство. Это много одиночек, противостоящих толпе.

И, возвращаясь ко Дню памяти Катастрофы, я вдруг вспомнила один свой сон, который имеет к нему прямое отношение.

Мне снилось, что произошло что-то страшное и мои сыновья оказались в концентрационном лагере. Сон начинается с того, что я приезжаю в этот лагерь: мне удалось каким-то образом, через головы и безумные какие-то связи добиться разрешения забрать моих мальчиков. Забрать, но на это есть буквально десять минут. И вот ко мне приводят Льва, а за Юлом уходит воспитательница.

Она входит в барак — темный, заполненный десятками детей разного возраста. Среди них действительно есть Юл — он напуган, как бельчонок, забился в какой-то угол среди других детей. Когда входит воспитательница с охранниками, в бараке полная тишина — абсолютная тишина в помещении, где десятки детей. Она оглядывает зал и кричит: «Юлий Коган! Юлий Коган! Выйди! Иди сюда! Юлий Коган! Где Юлий Коган?» Но в зале тишина. Юл забивается еще глубже, он не знает, зачем она его зовет и что будет, если выйти. Он боится.

Воспитательница еще раз осматривает барак и понимает, что ей не найти здесь Юлия Когана. Но она знает, что сейчас один ребенок может отсюда выйти. Она берет за руку ближайшего мальчика и выводит его наружу. И приводит ко мне. У нас со Львом нет времени сделать что-либо еще. Мы опустошены. Мы молчим. Мы берем мальчика за руку и уходим.

Я просыпаюсь с пониманием, что я никогда не прощу себе, что не забрала Юла, не прощу этому мальчику, что он — вместо Юла, хоть мальчик ни в чем и не виноват, но этого никак и никогда не изменить.

Такие дела.

Честно говоря, мне, со всем этим в голове, близко и понятно, когда в день памяти звучит сирена и на две минуты останавливается все: дорожное движение, офисные переговоры, уроки в школах — все. В память о шести миллионах жертв Катастрофы, среди которых было больше миллиона детей. Люди выходят из машин и две минуты молчат и вспоминают, каждому есть что вспомнить, и никто не ржет, тыкая пальцем: да вы драма-квинс все, это ж сто лет назад было, живите уже себе спокойно. Но это нужно помнить, вспоминать и иметь при себе — для того чтоб такое не снилось хотя бы нашим детям, да что уж, хотя бы внукам. И чтобы они, вдруг даже увидев обрывок такого сна, приняли бы его за сюрреалистический кошмар, а не за генетическую память о реальности.

Стоит ли говорить о том, что абсолютно невозможно жить с этим в стране, где в XXI веке реинкарнируют Сталина.

Добавить комментарий

Adblock
detector