Памяти королевы

Я впервые увидела ее в Каннах. Статная, с гордой спиной и роскошными волосами. Ей бы в пору играть английскую королеву, столько в ее повадке было породы, достоинства, ума. Ну, не английскую, конечно, испанскую. А ведь она была дочерью очень простых родителей-марокканцев, росла, наверное, этаким дерзким подростком. А жила и умерла королевой. Сегодня не стало Ронит Элькабец.

Канны грохотали гламурными вечеринками и громкими показами. Фестиваль уже почти подходил к концу. Удавалось попасть на пять-шесть показов в день, забежать на несколько пресс-конференций, посмеяться шуткам Тарантино, удивиться тому, что Роберт Паттинсон не так уж и плох, порадоваться за «Левиафан» Звягинцева. На фильм «Гет» Ронит Элькабец никак не выходило попасть: то его показ совпадал с чем-то более важным (в смысле информационного повода), то начинался часов в одиннадцать ночи, когда сил смотреть еще что-то уже не было. Но все-таки очень хотелось: что-то завораживало в описании, тянуло, не давало покоя. И вот я все-таки вбегаю в один из залов в стороне от Дворца фестивалей. Показ уже начался, я немного опоздала, на входе охранник предупреждает: что-то случилось с копией, и есть только французские субтитры. Вбегаю в зал — темно, народу немного, тихо. На экране комната с голыми стенами, на возвышении стол, за столом три бородатых раввина. Перед ними она — смотрит гордо, устало, просит стул. Это я понимаю, хватает моих знаний иврита. Так я и смотрю этот фильм долго, мучительно, завороженно, улавливая смыслы то на иврите, то среди французских субтитров (оба языка я в то время понимала приблизительно одинаково). Но тут и вовсе не нужны знания языка. Фильм так и продолжит разворачиваться в этих четырех облупленных стенах, где она, гордая и красивая, пытается развестись с ним, мерзким и подленьким. А судьями над ними — бородатый ареопаг, слушающий, конечно, его, а не ее, глядящий строго и сквозь нее, не имеющий ни слуха, ни сочувствия, чтобы понять, что она уже пять лет пытается развестись с нелюбимым мужчиной.

С показа в уютную квартирку, которую мы снимали с подружкой, я брела долго, с трудом переставляя ноги. Мой Израиль, Израиль, в который я так рвалась, который для меня был пальмами и солнцем, вдруг сжался до этой затхлой комнаты, до этого средневекового судилища. И в центре — она, играющая порой одними глазами, не позволяющая себе лишнего жеста, вкладывающая свое отчаяние в легкий взмах руки. Когда я вернулась в Москву, пересмотрела все ее фильмы. Влюбилась. В повадку, стать, отстраненность, тонкость линий. Непрозрачность смыслов, не работу на потребу. И страшилась. Картинка с этим чудовищным судилищем стояла у меня перед глазами.

Спустя два года я и сама оказалась в раввинате — в обшарпанном душном здании нам с будущим мужем предстояло доказать, что мы евреи и можем создать достойную (с точки зрения раввината) ячейку общества. Очень боялась туда идти. Та клаустрофобная комната из «Гета» давила, тревожила. Ронит как бы предупреждала: здесь не будет веры и снисхождения. Здесь будет настоящий суд, судилище. Попала сюда — значит, виновна. И никакие твои заслуги там, за этими стенами, ничего не значат. Все оказалось чуть менее душно, чуть более приветливо, чуть быстрее и проще. Наверное, тоже благодаря Ронит: я была готова, я знала, куда иду. Она помогла мне пройти этот путь, когда огорошила меня посреди Канн своим отчаянием, когда задохнулась в своей беде.

Для израильского кинематографа сегодня очень горький день. Здесь не так много режиссеров, которые снимали бы без нарочитой чернухи или не пытались бы порадовать европейскую публику пропалестинскими фильмами. Завсегдатаи европейских кинофестивалей от Израиля нравятся тамошней публике, как нравится ей все, что говорит с ней на понятном, знакомом, а потому вторичном языке. Ронит Элькабец — с ее минимализмом в режиссуре и игре, с ее строгой красотой, почти не тронутой косметикой, с ее камерностью и целым миром в глазах — была другой. Израильтянка, которая привозила в Европу свои очень живые, очень честные истории. Ее встречали настороженно, наград почти не давали, только приз зрительских симпатий в Венеции за картину «И взять себе жену». Но приглашали снова и снова.

Сегодня израильское кино осталось без Ронит Элькабец. И это больше, чем утрата. В очень мужском мире израильского кино Ронит была истинной царицей, гордой Клеопатрой. Со стальным характером и острым взглядом. И смелостью говорить не то, о чем модно и принято, а то, что действительно важно. Сегодня и каждый день.

Добавить комментарий