Циле Клипперштейн в доме, что за водокачкой

«В чем особенности израильского менталитета?»

другие ответы на этот вопрос

Каждый раз, покидая дом и отправляясь в большой мир, я прохожу мимо кучи невостребованных писем, месяцами оседающих у нас в подъезде. Когда-то они беспорядочно валялись на небольшой тумбочке и частично на полу, потом я стала их просматривать (а вдруг есть мне?), пропалывать, как грядку, на предмет рекламных листовок и складывать в аккуратную кучку. Недавно на тумбочке появилась симпатичная коробка с надписью «Старые письма» — они все поместились там, заполнили примерно половину. Коробка большая. Что будет, когда она наполнится доверху, я не знаю.

Эти письма адресованы кому угодно, только не жильцам нашего дома. Среди писем есть счета, официальные сообщения и повестки, грозные предупреждения из разных контор и ведомств, уведомления об ожидающих на почте посылках, частные письма, толстые конверты с чем-то типа брошюр внутри. Я прохожу мимо них, иду на автобусную остановку, или сворачиваю к магазину направо, или выдвигаюсь на пробежку налево, и меня преследуют апокалиптические видения. Мне мерещатся люди, не получившие последнего предупреждения от адвоката и проигравшие судьбоносный процесс; люди, не заплатившие по счету и сидящие без электричества и воды; люди, не увидевшие повестку на армейские сборы и наказанные за дезертирство; люди, ожидающие в подарок брошюру о влиянии симфонической музыки на размножение ангорских сусликов и страдающие от ее отсутствия.
В общем, минут пять мне кажется, что все пропало — пусть не для всех, но для некоторых, чьи имена я могу прочесть на всех этих почтовых отправлениях.

При этом исправить положение не представляется возможным, поскольку адрес на конвертах указан более или менее правильно (или вообще совершенно невнятно) и некуда переслать, перенаправить, отнести. То есть эти послания, получается, прибыли куда надо и лежат, где им положено быть.

Тут необходимо небольшое пояснение для неизраильтян. Дело в том, что в Израиле большинство квартир в многоквартирных домах не имеют номеров. Как мне кажется, сама идея присвоения квартире какого-то постоянного номера представляется израильтянам смехотворной, если не дикой. Вместо цифр на дверях и ячейках почтового ящика пишут фамилии, а на конверте, получается, следует указывать что-то типа «мадам Циле Клипперштейн в собственные руки в доме, что за водокачкой». Номер же — если он все-таки потребуется для скучных официальных нужд — каждый выбирает какой хочет в произвольном порядке.

Вот в доме, где я живу, два подъезда по шесть квартир в каждом; почти все они съемные — молодые пары вселяются, через год выезжают, заселяются новые, таблички на дверях и ящиках кто меняет, а кто и нет. На письмах же обычно написано: «Дом 30, таким-то», — и почтальон не всегда может и почти никогда не хочет читать и сверять все эти фамилии (а если вдруг на письме указан номер, то еще хуже: в каком именно подъезде эта четвертая квартира?!). В общем, все представили себе этот балаган? («Балаган» — это такое специальное тутошнее слово, обозначающее крайнюю степень беспорядка и абсурда, тотальный неуправляемый хаос; произносится осуждающим тоном и сопровождается легким покачиванием головы.)

Я иду к автобусу, и мне рисуется такая картина мира: на периферии томятся по тюрьмам, гауптвахтам и долговым ямам дезертиры и неплательщики, а ближе к центру вскачь несутся по кругу вестовые и нарочные, курьеры и письмоноши, щедрым жестом сеятеля швыряющие в воздух многочисленные судьбоносные послания. Конверты увлекаются вихрем, взмывают вверх и оседают в моем подъезде, в центре бури, в оке торнадо — там они находят свой покой, свое последнее пристанище. Там же живу и я, дедушка Константин Макарыч, тута моя деревня и мой дом родной, и тут же кучка писем, не мне писанных, но мною (в том числе) полученных и до времени лелеемых в коробке с надписью «Старые письма».

… Но подъезжает автобус, мои видения рассеиваются, реальность энергично придвигается вплотную и берет под локоток. Где-то на середине пути я еще успеваю подумать о том, что вот зря я так, никто же не умер из-за этих писем (насколько мне известно, хотя что мне известно?..) и, вообще, ничего не случилось, всем потом позвонили по телефону, и все сказали, и все послали вторым экземпляром, и продублировали по факсу и email).

«Перестань убиваться», — говорит мне внутренний голос, и я перестаю. Пока не приходится возвращаться обратно — тут все начинается по новой. Я прохожу мимо ящика со старыми письмами и горестно восклицаю про себя: «Но почему, почему?! Лама?!» А тоненький голосок откуда-то из-за коробки беспечно отвечает: «Каха*!»

Почему, почему? По кочану.


* Лама — почему. Каха — потому.

Добавить комментарий

Adblock
detector