Ностальгия в Голливуде

Недавно был опубликован соцопрос, согласно которому израильтяне, выходцы с постсоветского пространства, все чаще уезжают из Израиля. Очень рвутся в Америку и Канаду. Но если верить сценаристу Лилии Ким, которая живет и работает в Голливуде, эмигрантская тоска догоняет и там. И выглядит она так же, как в Израиле. Судите сами.

В иммиграционной службе мне сказали, что всего в Калифорнии приблизительно 700 тысяч человек, которые американский вид на жительство (гринкарту) и гражданство потом получили на советский или российский паспорт. После 91-го года считают по странам происхождения — Россия, Армения, Украина и т.д.
Русский — четвертый по распространённости язык в Лос-Анджелесе. После испанского, английского и китайского. На нём можно сдавать экзамены в DMV (на водительские права, которые тут являются основным удостоверением личности.
Я еще раньше поняла, что встречая эмигранта в другой стране можно точно сказать в каких годах он уехал. Каждый будет живым музеем эпохи. 70-е, 80-е, 90-е, нулевые, «жирные годы», последний «исход».
Чем моложе был человек на момент эмиграции, тем легче, естественнее и быстрее он ассимилируется. Потому что рост личности продолжается и он просто берёт строительный материал (опыт, переживания) из новой среды, очень быстро становясь ее частью. Мой «киндер» менее чем за год (с 11 до 12 лет) стала native speaker, полностью усвоив ментально-поведенческую матрицу от своих друзей в школе. Она за год стала больше американкой, чем я когда-либо смогу.
Чем взрослее человек, чем более он сложился, тем больше себя ему придется отрезать. Потому что в полный стакан воды не нальешь. И эта «ампутация корней» не заживает полностью никогда и ни у кого. Как бы хорошо человек ни встроился в новый мир, фантомные ощущения «отрезанной части себя» навсегда останутся. Как человек, лишившийся ноги, всегда будет шевелить пальцами или тянуться её почесать.
Самая прекрасная часть эмиграции — это, наверное, ценные специалисты, которые приехали очень давно, в 80-х. Физики, инженеры, ученые. Каждый четвертый сотрудник NASA приехал из бывшего СССР. Потому что выбора у них не было. Никто не мог ждать и надеяться, что страна когда либо вернется к делу его жизни. Надо было продолжать. И Америка их охотно принимала. Охотилась даже за ними. Сейчас у них прекрасные дома, где живут их пожилые родители. Эти дома, какими бы «американскими» они ни были, все равно несут атмосферу подмосковной профессорской дачи. Очень пожилые родители их смотрят только российское телевидение — новости и сериалы. Дети — абсолютные американцы, по-русски говорят хуже, чем по-английски. Внуки, если есть, чаще всего по-русски не говорят вообще. Максимум — понимают бабушку с дедушкой. Это лучшие из советских людей. С верой в интернационализм, прогресс, науку, гуманизм, человечество, разум, читающие Стругацких, приглашающие в дом писателей. Все лучшее, что было в советском обществе. Но тут и бабушка их 80 с чем-то лет, горячо возмущается голосованием на «Евровидении», а по скайпу постоянно говорит со своими подругами где-то в России. Физически бабушка тут — но ментально дома.
Глаза у этих людей грустные-грустные. Родители их навсегда остались советскими, дети стали американцами, но выхода у них не было. И вроде бы не на что жаловаться.
Приступ ностальгии — это больно. Я тут недавно испытала. Увидела у друзей фото: окно их дома в Тверской области открыто в лес, а за лесом озеро. И от невозможности это вдохнуть, ощутить, услышать — такая боль! Как тоска по человеку, которого очень любишь, но гораздо сильнее.
Другая «благополучная» часть эмиграции — это люди, которые таким образом вышли на пенсию. Которые уже достаточно заработали, чтобы в какой-то момент утомиться от абсурда русской жизни и сказать: «ой, да е..сь оно все конем. Идите на…». Год-два они отдыхают. А потом начинается тоска. Потому что встраиваться в американскую жизнь особого стимула нет, а энергии еще много. Если получается перебороть сопротивление к тому, чтобы «начинать с нуля», то потихоньку открывается второе дыхание. Сюда же относятся «отправленные на заслуженный отдых» жены богатых людей с детьми.
Третья часть — самая нервная — это те, кто приехал по причине профессиональных амбиций. IT, кино, биотехнологии, альтернативная энергия, наука, спорт — все что угодно. Потому что на родине все ведёт «в бетонную стену», как сказала как-то продюсер Анна Гудкова. Эта часть эмиграции страшно не любит говорить о первом этапе. Потому что гринкарту ценного специалиста дают за немалые достижения. И вот человек с этими достижениями в первые годы оказывается в положении low level nobody (никто самой низшей прослойки — прим.ред.). Потому что надо весь путь проходить сначала. В ожидании подтверждения диплома или правильной работы, или запуска своего проекта, или места в лаборатории. Они никогда не расскажут, что работали на неквалифицированной работе первое время. Потому что всякий от бывших коллег слышал что-то вроде: «Ну-ну. Вот когда ты вернешься как побитая собака, я первый кину в тебя камень», — как сказал мне вслед сценарист Б. Или еще один знакомый приехал и начал общение с вопроса: «Ну что? Уже жалеешь, что уехала?»
В этой части эмиграции самая активная движуха и на любое сомнение извне самая агрессивная реакция: Америка лучшая страна в мире, и я все сделала правильно. Потому что если хоть на секунду засомневаться — можно сойти с ума.
Когда битва за мечту увенчается успехом, вот только тогда их накрывает. До этого некогда и сил нет. Это самый большой challenge.
И четвертая группа людей — которые приехали без особого понимания, чем будут тут заниматься. Выиграли гринкарту в лотерею или «воссоединились» с семьей. «Сбежали» от войны, режима, общества и т.д. Они, как правило, оседают в West Hollywood — это местный Брайтон. В рамках русской диаспоры. И очень часто возвращаются. Потому что выяснили, что без сверхзадачи — нет разницы, где жить. А дома все было родное. Люди, места. Все близко и понятно. Если не находят себе сверхзадачи (хотя бы «я в деревне рос, а мои дети закончат Гарвард!») — возвращаются.

Добавить комментарий

Adblock
detector