Моя беседка — Иерусалим

«Почему вы уехали в Израиль?»

Двадцать лет назад со мной случилось самое невероятное, что только могло случиться, — я уехала из России. А ведь я всегда была из тех евреев, о которых сказано, что они более русские, чем сами русские.

Шли лихие 90-е. Я была студенткой философского факультета. Страну лихорадило. Мы пережили путч, нищету, радость открытия тайных архивов. Мы могли уже свысока смотреть на Бердяева и предпочитать Розанова. В туалетах все еще сидели товарищи майоры, но на них всем было плевать. Мы-то оказались вне туалета. Мы были первым поколением, которое смеялось им в закрытую дверь.

По студенческой общаге шастали волосатые и грязноватые хиппи, из каждой комнаты доносился любимый голос Гребня. Мир, как мы его знали, подходил к концу. Мы были молоды, свободны, нищи, как блаженные, и счастливы, как те, кому принадлежит царствие небесное.

Но тут произошло то, что произойти со мной не могло никогда: мое еврейство заявило о себе. Нет, я, конечно, всегда знала, что моего папу зовут Вольф, а маму — Хая, но для меня это ровным счетом ничего не значило. Ну разве что объясняло, почему зимой бабушка мне дает хануке гельд, а осенью торжественно объявляет: «Йом Кипур!» — и перестает есть.

Но это случилось. Огромной тенью, как разгибающаяся радикулитная старуха, передо мной вырастало осознание того, что я не совсем принадлежу этому миру. И беседка Набокова описана не для меня. В ней не сидели мои бабушки. И сидеть не могли. Я завидовала русским: это была их беседка в барском саду. Это была их усадьба, пустующая осенью, это был их зимний Петербург.

Я поняла: хочу я этого или нет, мне придется ответить себе на вопрос, что же это значит, что я не русская. НЕ русская.

Я считала это вторжением Средневековья в мой юный мозг, искала пути переубедить себя, ущипнуть и опять проснуться тем, кем я была до того, — веселой, умной девочкой со странными именем и фамилией. Которая любит русскую литературу и не любит русскую философию. Любит русские фильмы и не любит русскую попсу. Да у меня все было русское. Но я не смогла…

Из всех известных мне евреев нравился мне только Бродский. И я стала ждать, что «жизнь качнется вправо». Но этого не произошло.

И вот, кривя губами, дергая глазом и внутренне хохоча, я впервые открыла Библию. Библия открылась на Песни Песней. Там чужая мне женщина в чужой стране искала своего возлюбленного и не находила. Она была прекрасна, и звали ее чужим именем Шуламит. В чужой мне весне она слышала пение чужих мне птиц. И просила дочерей Иерусалима разбудить ее, когда придет время.

И вдруг — как будто конь меня стукнул в грудь копытом. Вот оно, мое! Моя заветная беседка над рекой. Мое время пришло. Я проснулась.

Дальше все было как в полуобмороке. Слезы, вырывание себя с корнями. Резала без наркоза, по живому: земля Израиля приобретается болью.

Потом белые камни Иерусалима, невыносимо синее небо, запах шафрана и незнакомых мне цветов. Я своими глазами увидела стены Иерусалима. Я жила как во сне. Дщери Иерусалима наперевес с оружием громко смеялись, белозубые возлюбленные шныряли туда-сюда, стреляя глазами-газелями. Все оказалось правдой. Все оказалось живым и как 3000 лет назад. Я была дома.

А как же без заветной беседки? Разве можно без нее прожить?

ФОТО: из архива автора

Добавить комментарий

Adblock
detector