Жизнь Маргот. 90 лет ненапрасности

Я часто рассказывала о Маргот всем, кто готов был слушать. Порой меня останавливали: «Здесь таких много!» Бессмысленная и беспощадная фраза, за которой стоит не опыт израильской жизни, а обыкновенное равнодушие вперемешку с самодовольным «уж я-то отличаю эксклюзив от обыденности!» Увы. Настал час, когда Маргот уже не среди «таких»; она пережила Холокост, но все же ушла — устала жить, уступила мир молодым. «Таких» остается все меньше, а мир без них впадает в беспамятство.

Маргот не стало два дня назад. Ее время прошло; она завещала свои останки медицинскому факультету Техниона, не желая никого обременять обустройством погребения и ритуального поминовения. За годы, проведенные в Терезиенштадт, она насмотрелась на погребения, скопив длинный список имен, которые необходимо включать поминальную молитву. Ей хотелось решения окончательного, служения науке и жизни за последним вздохом, ненапрасности завершения своей судьбы, чтобы ее телесная оболочка и то, что билось под ней, помогало студентам распознавать механику живого. Она была веселой и прямодушной, аристократично сдержанной и бесконечно доброй. Я написала о ней три года назад. Вот такой она была для нас.

Скоро 90, и, говорят, она теперь почти не выходит из дома. Еще год назад Маргот на своей машине приезжала в технионовский бассейн и после плаванья пила с подругами кофе на террасе. Могу только предполагать, о чем они беседовали – никогда не хватало смелости принять вежливое приглашение и присесть к ним за столик. Приглашение было явно вежливым и не более того. Маргот не любит смешивать компании. Она, конечно же, обязательно всех перезнакомит, при случае не поскупится на самые лестные рекомендации, но неспешный разговор предпочитает вести с каждым по отдельности, не размениваясь на расписанные по ролям салонные любезности. Объясняет, что времени у нее остается немного, и уж теперь-то она проводит его так, как сама желает – ни распорядок, ни устав, ни расписание ей не указ. Разве что неукоснительное соблюдение этикета продолжает считать обязательным, как воспитали с детства.

Отец ее, Альфред Лифманн, в начале1933 перебрался в Амстердам, после того как попал в персонажи антисемитской публикации: успешный коммерсант, ветеран Первой мировой, кавалер Железного Креста II степени всегда на виду. Причина расстаться с Германией более чем веская. Семилетняя Маргот приехала с мамой и старшими братьями в августе, как только закончился учебный год. Маргот любит вспоминать Голландию до нацистской оккупации. Девочка быстро заговорила по-голландски и без труда освоилась в новой школе. Еврейский коммерсант перевез жену и детей в Амстердам, подальше от Гитлера. Оказалось, что недостаточно далеко: 20 июня 1943 года в результате нацистской облавы Лифманны схвачены и отправлены в пересыльный лагерь Вестерборк. В 1944 там же оказалась Анна Франк. А из Вестерборка маршрут известен: Собибор или Аушвиц. Один из братьев канул в Собиборе, второй бежал через Пиренеи в Испанию, а оттуда в Палестину. Отцу, как и семье Анны Франк, выпал Аушвиц. Женщины дожили до освобождения в чешском Терезине, концлагере Терезиенштадт, выдаваемом за образцово-показательное поселение. Маргот настаивает на том, что Терезиенштадт – это «обычное гетто», и женщинам семьи Лифманн «очень повезло».

Именно Терезин был оборудован и представлен Красному Кресту как образцовый город, подаренный евреям. Такой сувенир от фюрера, где снимали пропагандистские фильмы и ставили детские оперы на музыку «местных» композиторов. Помните фильм про образцовое еврейское поселение, который смотрят герои «Мальчика в полосатой пижаме» Джона Бойна? Так это фильм о Терезине. Там, помимо известных деятелей искусства, были и другие знаменитые узники: австрийский психолог Виктор Франкл, сестра Альберта Эйнштейна Берта… Однако Маргот образцово-показательно-карательное еврейское поселение рассматривает как необыкновенную удачу по сравнению с тем, что выпало на долю мужчин семейства Лифманн и еще 5 983 000 евреев.

Благополучная бюргерская семья, перемолотая ХХ веком. Дед владел крупным магазином в немецком городе Камен, у отца было свое дело в Дюссельдорфе; детей обучали языкам, музыке, приятным манерам. Именно языки и методику она в очень приятной манере пару десятков лет преподавала в Хайфском университете. Вот как 23 года назад покинула университетские стены, так сама собой и распоряжается без заданного расписания и распорядка.

— Я ушла сразу в день своего 65-летия, стараясь поступить благородно, — вспоминает Маргот. — Просто освободила свой кабинет для молодого коллеги, и ни о чем университетское начальство не просила, и ничего не ждала.

Рассказывая по-английски, она выбрала слово «noble» — «благородно». Это самая точная характеристика темноволосой, коротко стриженной дамы, которая сохраняет осанку и достоинство в любой ситуации.

Мы вместе листаем подаренную Бен Гурионом (Давидом, тем самым, правда-правда!) книгу – один из первых иллюстрированных альбомов о Стране с размашистым автографом человека-аэропорта на первой странице. Альбом Давид лично вручил матери Маргот на официальном приеме, устроенном для жертв Холокоста правительством свежесозданного государства Израиль. А теперь вот я смотрю на пустынные ландшафты и улыбчивых строителей всееврейского счастливого будущего.

После университета преподавательская карьера Маргот не закончилась. Она по-прежнему учит языкам: ивриту, английскому, немецкому, голландскому, французскому. Нередко берет заказы на перевод, но переводить любит меньше, чем преподавать, ей важны не буквы и пленные мысли, а люди. Нас в дом Дамы с прямой спиной привела моя университетская подруга, когда моей дочери Аньке понадобилась помощь по освоению Танаха. Анюта решила обогнать всех одноклассников по грамматике иврита, и мне хватило чувства юмора не препятствовать ее честолюбивым планам. Препятствовать-то я не препятствовала, но и помочь ничем не могла. А вот Маргот помогала всем понаехавшим разноязыким еврейским детям разобраться в премудростях родной истории и культуры. Анька от занятий была в восторге. Особенно полюбился моей девочке сытый поблекший кот Сашка («Тезка Пушкина», – поясняет Маргот), позволявший чесать себя за ушком (а большей фамильярности – ни-ни! Пушкин же – Наше Все).

В маленькой квартирке с выходом в сад мы проводили по часу дважды в неделю. Готовили домашние задания, читали книжки, беседовали. Дочка, благодаря Маргот, таки стала первой среди учеников начальных классов лучшей частной гимназии страны. Я продолжала приходить без Анютки, приносила домашние разносолы (если получалось удачно разносолить, что со мной происходит нерегулярно), и мы неспешно беседовали на иврите обо всем, обсуждая книжные новинки, художественные выставки, lifestories известных израильтян и новых репатриантов. Маргот любила рассказывать о Хайфе – разноцветной, разноголосой, мультикультурной, с заброшенными арабскими домами нижнего города, фешенебельными виллами Дэнии, знаменитым Технионом.

— Такой свободный пестрый мир, — заключала она мечтательно, то ли подводя итог, то ли рассчитывая на то, что и в самом деле здесь наступит мир, свободный и пестрый.

Ох и досталось мне на орехи от толерантной Маргот, когда я устроилась на работу в финансовую компанию. Такая респектабельная фирма в Рамат-Гане, в районе Биржи! Такой типичный израильский бизнес! Так мне повезло туда попасть при полном отсутствии экономического образования! Я им графики прокомментировала и меня взяли!

— Биржевые спекуляции не делают мир лучше, ничего не создают, кроме цифр, приписанных к обозначениям валют, — безапелляционно заявила Маргот и села, выпрямив спину. Дочь немецкого коммерсанта еврейской национальности, между прочим.

Расстроившись, я перешла с иврита на английский, залопотала что-то про легитимность, монетизацию, фьючерсы и бонды – вот ведь в будущее развитие инвестируют, но, не выдержав прямого взгляда, затихла. Мысль и голос ушли от меня по-английски.

— На первое время подойдет, — смилостивилась Маргот. – Поработай, тебе надо содержать семью. Из русских репатриантов процентов сорок хорошо адаптируются в стране, большая часть довольствуется малым – вся культура и история проходят мимо них. Наверное, поэтому многие русские так агрессивны и нетерпимы, это обыкновенный защитный механизм.

Подразумевается, что мне не стоит довольствоваться малым, следует оттормаживать компенсаторную агрессию и найти более достойный способ зарабатывать на жизнь вне сферы биржевых спекуляций, продолжая осваивать культуру и проникаться историей. Уже совсем оттаяв, Маргот добавляет:

— У нас с тобой один круг чтения, — что равноценно признанию «своей», несмотря на профессиональную принадлежность к волкам Уолл-стрит раматганского разлива.

Моя работа вместе с дорогой в те годы отнимала 13 часов в сутки. Ничего особенного, так живет полстраны. Только встречи с Маргот случались все реже, раз от раза ее усталость становилась все заметнее, хотя прямую спину она сохранила. Мы не виделись больше года. Телефонные разговоры по праздникам не заменяли живого общения – мне все казалось, что я позвонила не вовремя, что ей скучно со мной разговаривать, что самое существенное упускаю. А тут еще и в бассейне она перестала бывать…

До чего же я обрадовалась, увидев в одну прекрасную дождливую ноябрьскую субботу 2014-го прямую спину Маргот в кресле за столиком кафе на террасе технионовского бассейна! Год прошел, а все по-прежнему: влажные после плаванья волосы, чашечка кофе, раскрытая книга, тяжелые очки в роговой оправе. На спинке пустого кресла висит трость, на сидении аккуратно сложен темно-синий джемпер. Я бросаюсь к ней, хватаю за руки, заглядываю в лицо, не переставая тараторить про небывалое везение, да такое счастье, да как же это так, да это я, Ирина, та самая, одна из… И с облегчением замечаю, что узнана, что можно хватать за руки и продолжать нарушать строгий этикет. Эта милая женщина улыбается и подхватывает приветствие, и смотрит не в книгу, а только мне в лицо, и глаза сияют. Ей уже 88, руки подрагивают, аккуратная короткая стрижка потеряла свой каштановый оттенок, но мы с ней из университетского мира, и у нас навсегда один круг чтения.

Добавить комментарий

Adblock
detector