Маленький принц, победивший в войне

«Я понимаю, что такое мир. Мир — это определённый порядок. Крестьяне по вечерам возвращаются в деревню. Зерно засыпают в амбары. И аккуратно сложенное бельё убирают в шкафы. В дни мира знаешь, где лежит каждая вещь, знаешь, где найти каждого друга. Знаешь, где ты будешь сегодня спать. Да! Мир гибнет, если рвутся нити основы, если ты больше не находишь себе места на свете, если не знаешь, где тот, кого любишь».
(Антуан де Сент-Экзюпери, «Письмо к заложнику»)

Часть I. Лютер

— Прежде чем мы с тобой начнём разговаривать, я хочу сказать, что никто, не побывавший в том аду, где был я, не сможет понять. И ещё. Для 99% евреев ад Холокоста начался в 1939 — 40 годах, когда Гитлер вошёл в Польшу и в другие страны. Для меня всё началось на 10 лет раньше.

В 1924 году в Баварии, в деревушке Байенн, недалеко от австрийско-германской границы, в семье торговцев сельхозинвентарём Мартинов родился первенец. Его назвали Лютером. Через полтора года появился на свет его брат Ханс-Иозеф. В Байенне жило ещё несколько еврейских семей, но Лютер и его брат были там единственными еврейскими детьми. Семья была ассимилированная. Множество поколений с обеих сторон жили на немецкой земле. Отец сражался в германской армии в годы Первой мировой войны. В доме говорили только по-немецки, хотя бабушка и дедушка всегда непременно ходили в синагогу, а по праздникам туда шествовала и вся семья.

В 1930-м на улицах появились штурмовики — стройные подтянутые парни в коричневой униформе с нарукавными повязками. Они красиво шли колонной по мостовой и пели: «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!». Как это нравилось маленькому Лютеру! Как стучало его сердце от гордости и сопричастности! Он бежал за колонной и подпевал и эту, и песенки про злых негодных евреев тоже… Но мальчику всё быстро объяснили соседи-односельчане.

— В шестилетнем возрасте, когда я пошёл в школу, меня подстерегали по дороге. И не только дети. Сосед, он был пекарем… Поджидал меня, чтобы ударить. Когда я возвращался — тоже. Он говорил мне: «Ты — грязный жид!». Говорил, что я — еврей, что мы убили Иисуса и должны теперь за это заплатить. Я очень быстро всё понял. И то, что здесь нет места для евреев, тоже.

Мальчик стал отказываться ходить в школу, решил отсидеться дома. Но Германия — цивилизованная страна, она не может допустить, чтобы её гражданин, даже маленький, остался вне системы, не получил сполна всё ему причитающееся. Через несколько дней за Лютером пришёл наряд полиции и отвёл в школу. И тогда мальчик научился давать обидчикам сдачи, он научился постоять за себя — один против всех, а позже — с младшим братом.

— С 1933 года, с тех пор, как Гитлер стал канцлером, каждый день появлялось что-то новое против евреев. Внезапно на одной бакалейной лавочке вывешивали объявление: «Евреям вход воспрещён». Назавтра — на другой. Не везде, конечно, был такой антисемитизм. Просто Бавария, Мюнхен — это как раз места, где Гитлер имел особенное влияние, там всё это и началось. Две опорные точки у него были: Мюнхен и Нюрнберг. Потом вдруг появились СА и СС. В один прекрасный день евреям запретили ездить на поездах. Через неделю — входить в автобусы. Ещё через неделю — слушать радио и даже иметь его в доме. Почему евреи не уезжали? Мой отец был немецким солдатом во время войны. Мой дед, дед его деда, его дед — все родились в Германии, все чувствовали себя немцами. Поколениями! Отец был уверен, что с нами ничего не случится.

В 1937 году Лютеру исполнилось тринадцать лет. Родители пошли на мужественный, беспрецедентный по тем временам шаг: они устроили сыну бар-мицву в синагоге. Лютер Мартин был последним мальчиком во всей Баварии, который публично отпраздновал своё совершенноление по еврейскому закону.

luther1
— Мы все рисковали жизнью. Когда мы шли в синагогу, в нас летели сто тысяч камней. Собрались толпы немцев и ждали нас. Всю дорогу, от дома до синагоги — камни, камни, камни. Нужно было сойти с ума, чтобы устроить бар-мицву тогда. Но отец был таким сумасшедшим, и я тоже. Все родные плакали. Многие пострадали от камней по дороге. Но ты не можешь себе представить, я получил столько подарков! Я получил подарки от незнакомых людей, евреев Нюрнберга, из других окрестных городов. Все узнали про мальчика, у которого была бар-мицва! У меня, по-моему, было тогда 10 велосипедов, несколько пар часов…

А в ноябре 1938 года нацисты устроили «Хрустальную ночь». Погромщики шли из дома в дом. Дед Лютера выбросился из окна и разбился. Мать и брата увели. Четырнадцатилетнего Лютера начали избивать так, что он потерял сознание. Когда очнулся, рядом лежал его отец. Мёртвый. Как именно встретил бывший солдат свою смерть, убили ли его, или он покончил с собой, чтобы не даться в руки громил, Лютер не знает. С этого дня у мальчика больше не было дома.

— Что случилось со мной после «Хрустальной ночи»? Они разрушили дом. Отец погиб, мать я больше не увидел никогда. Брата куда-то забрали… Я был весь избит. Я пошёл в один из городов, где погромы не были так страшны. Там мне помогли местные евреи, накормили, дали немного денег. Я решил бежать через французскую границу. Что делать, нужно было как-то выжить…

Уже наступил 1939 год. Лютер добрался до Лейпцига, где жила одна из его родственниц. Та попыталась помочь мальчику раздобыть хоть какие-нибудь документы. Сосед её, друг детства, теперь служил в Гестапо каким-то начальником. К нему-то она и направилась просительницей.

— Она была богатой, и, видимо, заплатила ему немало денег. Он разозлился, стал орать, как сумасшедший: «Да как ты, грязный еврей, осмелился сюда придти?!». С четверть часа он так кричал. Только потом я понял, что это была комедия, потому что, откричавшись, он сел и выписал мне справку. Ведь детям не нужно визы, только справка, вот он мне её и дал.

На поезде Лютер доехал до Келя, приграничной железнодорожной станции. Там он не приглянулся какому-то нацисту. Не помогла и бумажка из Лейпцига. «Слезай!» — бросил пограничный чин. Выбора не было. Лютер подчинился, но когда его гонитель отвернулся, а поезд тронулся, быстро перебежал через пути на другую сторону, нырнул под вагон и повис, уцепившись за какие-то скобы. Так он доехал до Страсбурга, это где-то два километра от Келя. Но здесь уже была Франция! Французские пограничники обнаружили мальчика под вагоном, немедленно вызвали врача и раввина.

— В Страсбурге была большая еврейская община. Местные евреи отправили меня в еврейскую школу «Маймонид» под Парижем. Там я немножко научился французскому. Но тут началась война между Францией и Германией. Явились французские полицейские и сказали: «Ты — немец». Они забрали меня в лагерь. Ну, конечно, не лагерь смерти — просто лагерь для интернированных. Хоть еды и там не было. Это было в Пти-Вье… Тем временем, немцы вошли во Францию и начали продвигаться вперёд. Они взяли сначала только половину, но я был как раз на этой половине. Я решил уйти от немцев. Из лагеря было нетрудно сбежать. Просто встал, и пошёл. Я уже дошёл до города Виссона, когда на самой границе между тем местом, где были немцы, и тем, где их уже не было, меня остановил немецкий офицер. Он пошёл звонить по телефону, и я услышал, что он вызывает какого-то француза. Этот француз был самым скверным человеком Франции. Его звали Барбье. Когда немец пошёл в будку звонить, он сказал солдату: «Присмотри тут». Но он не сказал ему, что надо присматривать за мной. Видимо, решил, что мальчишка слишком напуган, чтобы осмелиться что-то предпринять. И я потихоньку ушёл. Жаль, что я не видел его лица, когда он потом явился с Барбье.

Это было уже летом 1940 года. Почти два года скитался Лютер к этому времени. Выпрашивал еду на корявом французском, воровал, ночевал где-то в поле.
Франция расползалась, как одеяло, сшитое гнилыми нитками. Чёрные потоки беженцев заливали дороги, то натыкаясь на передовые немецкие части, то обгоняя их. Осколки французской армии тщетно пытались противостоять этому хаосу, сами увязая в нём и в нём растворяясь. Мы знаем об этом, у нас есть описание этого кошмара, вид сверху; именно в те дни с отчаянием, с бессильным гневом и стыдом смотрел на гибель своей страны из кабины самолёта один из самых совестливых людей XX века, лётчик и писатель: «Я видел брошенные молотилки. Брошенные комбайны. Брошенные деревни … Война… никто больше не заводит часов. Никто не убирает свёклу. Никто не чинит вагонов. И вода, предназначенная для утоления жажды или для стирки праздничных кружевных нарядов крестьянок, лужей растекается по церковной площади. И летом приходится умирать…»
В безнадёжной попытке поправить непоправимое Лётчик, наверное, пролетал и над маленькой чёрной фигуркой, затерянной в бессмысленном круговращении, бредущей наугад. Над шестнадцатилетним еврейским Маленьким принцем, одиноким и неприкаянным… Конечно, он бы помог ему, если бы смог, укрыл, ободрил, показал бы дорогу к колодцу. Но сверху это была только точка, одна из многих.

Часть II. Через Пиренеи

«Сама по себе цель, возможно, ничего не оправдывает; но действие избавляет нас от смерти».
(Антуан де Сент-Экзюпери, «Ночной полёт»)

— Я добрался до города под названием Перпиньян. Там нанялся на работу. Вдруг меня снова арестовывают — не немцы, французы, милиция. Арестовывают и отправляют в концлагерь «Ривезальт». Те, кто был в «Ривезальте», знают, что такое смерть. Они знают, что такое голод. Нам практически не давали еды. Заправляли там французы. Каждый понедельник из лагеря уходил транспорт в Дранси, а оттуда — в Освенцим.

Внезапно Лютер взрывается:

— Только не надо мне говорить о французском Сопротивлении! Может, оно и было — в Париже. А так… Они все прекрасно знали, что каждую неделю из Дранси в Освенцим уходил транспорт, а в нём — не меньше 1000 человек. 185 транспортов ушло, и ни разу — ни разу! — они даже не попытались взорвать подъездные пути! Французы посылали евреев на смерть… Я как-то сказал одному из заключённых: «Надо бежать!» — «Куда?» — спросил он меня. Оказывается, он пытался перейти несколько границ, чтобы только выбраться. Но отовсюду, даже из Швейцарии, его отправляли обратно, к немцам… Однажды трое парней, все они были старше меня, предложили мне участвовать в побеге вместе с ними. «Ты идёшь?» — спросили они меня. Я до сих пор не понимаю, почему тогда сказал: «Нет». Но я знал, что даже трое для побега — слишком много. А четверо…
Что с ними случилось? Они попытались. Одного застрелили. Второго тяжело ранили и схватили. Бросили его на ночь в яму, где были сотни, сотни пиявок. К утру пиявки выпили из него всю кровь. А третий сумел уйти… В ночь после этого побега внезапно меня разбудил свет фонарика, направленный в лицо. Француз-офицер мне сказал: «В ближайший понедельник ты отправляешься с транспортом. Сейчас ты прикидываешься незнайкой, но я-то точно знаю, что ты был в курсе. Так что в понедельник готовься к отправке». Я понял, что мне конец, и знал, что обязан рискнуть. Около детского барака вплотную к колючей проволоке, по которой был пропущен ток, стояла водонапорная башня. Я был худенький и сумел незаметно заползти наверх. Высота была… ну, этажа четыре, я думаю. И я оттуда спрыгнул наружу, через проволоку. Остался жив, только сломал руку. Двадцать километров от Ривезальта до Перпиньяна я прошёл за ночь. От отчаяния просто зашёл в какой-то магазин и спросил: «Где тут синагога?» — и мне показали. Там была еврейская община, там меня перевязали, дали немного денег. Помогли…

Помогли. Но оставить у себя чужого паренька было не в их силах: угроза ареста и отправки нависла уже и над местными евреями.

Стояла зима 1940 года. Со сломанной рукой, с поднимающейся температурой Лютер ушёл. Снова он бродил, неизвестно чем питаясь, неизвестно где ночуя. Однажды в его странствиях он повстречал ещё троих бродяг, поляков. Те, смеясь, очень довольные собой, поведали ему, как несколько раз они набредали на спасающихся от немцев евреев. Они их убивали, а припрятанное золото или просто вещи забирали себе. Парнишка был так измучен, что несколько дней тащился за поляками, боясь потерять и их. Когда он ослабел совсем, те его бросили.

— Я понимал, что, рано или поздно, французы меня снова схватят. И тогда я пошёл через Пиренеи. Один. Со сломанной рукой, в жару. Шёл чаще всего по ночам. Дороги, конечно, не знал.

Он очень просто рассказывает сейчас о своём пути. Без особых подробностей говорит о том, как слышал ночами в горах родной язык, который его не радовал: это значило, что тропы в горах патрулируют немцы. О том, как иногда он вступал с ними в разговоры, крича в темноте с противоположного края ущелья и делая вид, что принадлежит к другому патрулю. Так он несколько раз узнавал дорогу. О том, как однажды нашёл укрытие от пурги в какой-то пещере, и там было очень хорошо и тихо. Но внезапно оказалось, что пещеру облюбовал, кроме мальчика, ещё и устроившийся на зимнюю спячку огромный медведь, и Лютер быстро-быстро выполз наружу, в ветер и снегопад.

Об остальном приходится только догадываться. Не знаю, кто способен, сидя в уютной комнате при свете лампы, понять, ощутить, пережить путь, проделанный шестнадцатилетним больным и измождённым мальчишкой с переломанной рукой по ледяному лабиринту пропастей и скал, наугад, наощупь, почти без надежды. Без огня. Представить, как он скрючивался на дневке, пытаясь сохранить крупицы тепла, пряча от ветра голову со смёрзшимися волосами.

Может, снова поможет Экзюпери? Он пишет, правда, о других горах, без вооружённых патрулей, и не о мальчике, а о взрослом. Но всё же: «Вот ты идёшь в лютый мороз, карабкаешься на перевалы, у тебя нет ни ледоруба, ни верёвки, ни еды, ты проползаешь по краю откосов, обдирая в кровь ступни, колени, ладони. С каждым часом ты теряешь кровь, и силы, и рассудок, и всё-таки движешься вперёд, упорный, как муравей; возвращаешься, наткнувшись на неодолимую преграду или взобравшись на крутизну, за которой разверзается пропасть; падаешь и вновь поднимаешься, и не даёшь себе хотя бы краткой передышки — ведь стоит прилечь на снежное ложе, и уже не встанешь. Да, поскользнувшись, ты спешил подняться, чтобы не закоченеть. С каждым мигом ты цепенел, стоило позволить себе после падения лишнюю минуту отдыха — и уже не слушались омертвевшие мышцы, и так трудно было подняться. Но ты не поддавался соблазну».

— Переход Пиренеев занял неделю. У меня был килограмм сахара, остатки того, что дали мне евреи Перпиньяна. Я съедал два кусочка сахара, шёл. Через несколько часов — опять. Так я добрался до Испании.
В Испании меня тут же задержала полиция и направила в тюрьму в Барселоне.

Секунду, мы говорим об Испании 1940 года? Испании, где только что закончилась гражданская война и к власти пришёл Франко? Генералиссимус, союзник Гитлера?

— Мир полон лицемерия. Он кричит: «Франко — фашист!» Но все демократические страны пальцем не пошевельнули для спасения евреев, более того — перекрыли границы, вышвыривали беженцев обратно на смерть. А «фашист» Франко не дал тронуть ни одного испанского еврея и не выдал немцам ни одного, ни одного беженца! Тех, кто добрался до Испании, помещали в тюрьму, это правда, но это же был не Освенцим!
В тюрьме мне оказали врачебную помощь. Это было очень трудное время, сразу после конца гражданской войны. Было голодно. Каждое утро я слышал выстрелы — расстреливали республиканцев, коммунистов.

Но Лютер не был республиканцем, и взаимная братоубийственная ненависть испанцев его не коснулась. Маленького заморыша жалели. Когда рука стала заживать, его поставили на должность уборщика; он ползал на коленках и мыл полы во всех коридорах и камерах. Это спасло парнишку. Во-первых, в каждой камере заключённые-испанцы, получавшие из дома посылки, старались сунуть ему кто — кусок хлеба, кто — несколько фруктов, кто — луковицу. А во-вторых, у него была свобода передвижения по всей тюрьме. Так Лютер познакомился с группой заключённых-французов, и подружился с ними.

— Через два месяца французам дали возможность отправиться в Северную Африку, на свободную французскую территорию. Они взяли меня с собой. Сначала в Малагу, в порт, а потом все вместе поднялись на корабль, идущий в Касабланку. Из-за меня на трапе французы получили порядочно тумаков от испанской полиции, потому что они шли плотной группой, а не цепочкой. Внутри группы они прятали меня.

Французская зона в Северной Африке была подконтрольна правительству Виши. Они сотрудничали с немцами, и Лютер не захотел там оставаться. Он направился в Триполи, в Ливию. Там начиналось формирование вооружённых сил «Свободной Франции», будущей армии де Голля.

— Было там всего-то 500 солдат, почти все — чёрные. И я к ним пришёл, и всё…

Это были сенегальские стрелки, которых возглавлял французский аристократ Филип Мари де Отклок, вошедший в историю Второй мировой, как легендарный генерал Леклерк. Те самые стрелки, с которыми Леклерк поднял восстание в Чаде, после чего совершил беспримерный 1600-километровый марш по пустыне, по итальянским тылам, по дороге захватив несколько крупных укреплённых форпостов. В Триполи Леклерк принимал пополнение, лично беседуя с каждым кандидатом. Среди них был шестнадцатилетний паренёк, весивший 35 килограммов. Леклерк отправил его в лагерь отдыха, подкормиться. «Не показывайся мне на глаза, — заявил он,- пока не прибавишь в весе как минимум десять килограмм!».

Вскоре французам пришлось сражаться против генерала Роммеля. «Кто из вас знает немецкий?» — спросил новобранцев Леклерк. «Я!» — отозвался Лютер. Леклерк взял мальчишку к себе и присвоил ему офицерское звание.

— Так я начал служить во «Франция-Либерте». Сначала мы воевали с итальянцами, потом — с Роммелем. Нас перебрасывали с места на место. В конце-концов мы добрались до Марокко. Теперь у нас было уже около 10 тысяч солдат, множество танков. И мы уже получили тогда новое название, наше знаменитое имя — «Вторая бронетанковая дивизия» генерала Леклерка. В Марокко я стоял в Рабате. Там было множество евреев. Я был тогда достаточно красивым парнем, а там было много девушек… Словом, они с удовольствием со мной гуляли… Потом нас отправили в Шотландию в составе войск американского генерала Монтгомери. Там нас гоняли до изнеможения, тренировали. В составе дивизии было уже больше 20 тысяч человек. 6 июня 1944 года я участвовал в высадке в Нормандии. Французов тогда там почти не было, они вступили в бой на месяц позже, но я был с американцами. Дело в том, что я в это время уже говорил и по-английски. Однажды американцы спросили: «Кто знает немецкий?» Руки подняли 30-40 человек. Но оказалось, что из всех них только я один говорил по-немецки, остальные — на идиш. Американцы брали пленных, нужны были переводчики. Ты думаешь, пленный эсэсовец соглашался отвечать, когда к нему обращались на идиш? Понимали, но отвечать не хотели. А я говорил на настоящем немецком, кроме того, я был очень силён физически. Невысокий, но очень сильный. Попробовали бы они мне не ответить!

Союзники приближались к Парижу. Из 20 тысяч своих бойцов Леклерк отобрал лучших солдат и офицеров, и сборный французский бронетанковый батальон вместе с американцами рванулся к столице.

Несколько десятков офицеров, собранных из разных подразделений, так и не успели толком познакомиться друг с другом во время этого стремительного броска по пыльным дорогам Франции. По крайней мере, тогда Лютер Мартин не запомнил другого офицера-танкиста, который тоже был в этом батальоне, и может быть, вошёл в Париж на соседнем танке. Ну, конечно же, сорокалетний Жан Габен должен был казаться ему, двадцатилетнему, глубоким стариком.

luther3— Во время прохода по Нормандии я понял, что французские крестьяне не очень-то рады освободителям. Конечно, они всю войну поставляли продовольствие немецкой армии, и неплохо на этом заработали. Потом мы вошли в Эльзас. Я освобождал концлагерь под названием Струтов. Не очень большой… Я увидел там то, о чём нельзя рассказывать… Его звали профессор Хирт, француз. Он делал разные вещи с молодыми девушками…Его так и не нашли никогда. То, что я видел в Струтове… У меня был шок, после этого я был как сумасшедший. Я хотел только убивать, убивать, убивать их. Думаю, поэтому, когда около Страсбурга у меня под ногами разорвалась ручная граната и на этом моя военная карьера закончилась, они там в армии не очень-то переживали.

Тогда Лютер увидел двух эсэсовцев, размахивавших белым платком. «Праведный боже, — успел он подумать, — ты дал мне, еврею, взять в плен эсэсовцев!» В это время один из них и швырнул ту самую гранату, которую он прятал под платком.

Так закончилась военная служба подполковника Лютера Мартина.

После госпиталя он попытался выяснить, что стало с его семьёй в Германии. Поехал в когда-то родные ему места. Боже, как испугались бывшие соседи при виде молодого подполковника союзных сил с боевыми орденами! Как они заискивали перед ним, как заверяли в пламенной любви ко всем евреям вообще и к семье Мартина в частности!

Он узнал. Узнал, что его мать увезли в концлагерь Плоцки, своего рода филиал Освенцима. Отличие состояло в том, что в Плоцки просто расстреливали, без сложных технических ухищрений. Младший брат попытался повторить путь старшего и перебраться во Францию. Ему не повезло. На границе мальчика схватили, и следы его потерялись где-то на пути в газовую камеру. Из всей большой еврейской семьи, из всех тётушек, дядюшек, бесчисленных кузин и кузенов не уцелел никто. С этого дня Лютер перестал говорить по-немецки.

— После демобилизации французы спросили меня: «Куда тебя отправить? Может, в Палестину?». Я отказался. Я не хотел быть евреем, я не хотел даже слышать о том, что я — еврей. Я сказал: отправьте меня в Париж, там — мои товарищи.

Лютер уехал в свободный Париж. Он был одинок и свободен, он не знал, как будет жить дальше, и не хотел жить. Только одна вещь осталась у него от прошлого, у этого искалеченного двадцатилетнего мальчика, не желавшего оставаться евреем. Вещь, которую он пронёс через войну. В немного потёртом бархатном красном футляре с вышитыми латинскими инициалами «ЛМ» лежал талит, полученный им на бар-мицву в Баварии в 1937 году.

Часть III. Двое

«Как родиться заново? Как перемотать в себе тяжёлый клубок воспоминаний?»
(Антуан де Сент-Экзюпери, «Ночной полёт»)

— Я не хотел долго оставаться в родных местах. Кроме того, я был ранен. Тяжело ранен. И вместе с товарищами я поехал в Париж.

А свободный Париж ликовал. Люди танцевали на улицах. Каждый человек в форме де-голлевских сил априори становился героем, ему бесплатно подносили стаканчик вина в многочисленных бистро, а девушки гроздьями вешались на шею. Двадцатиоднолетний подполковник, самый молодой подполковник французской армии, несший в себе такое неизбывное одиночество, словно всё ещё продолжал брести через заледеневшие Пиренеи, сам не заметил, как в этой сладкой и пьяной атмосфере свободы он внезапно стал отцом. Нет, ни о какой любви тут речь не шла. Просто, совершенно неожиданно для самого себя, Лютер обнаружил, что на свет появилось некое существо, его сын, ещё более отчаянно нуждающееся в тепле и защите, чем он сам. Состоялась свадьба.

— Про ту женщину можно говорить всё, что угодно, но она никогда не имела ничего против евреев, это я обязан сказать. У нас просто не пошло. В 1968 году мы расстались, очень легко расстались. Когда мы развелись, я подумал: «Нужно начинать новую жизнь». И ещё я сказал себе: «Я столько хлебнул из-за того, что я — еврей. Так вот, сейчас я хочу быть евреем». Я приехал в Израиль, пришёл в Ульпан Акива, вошёл в класс и — бум! Там была Змира… Не знаю, было ли у родителей девочки (папа — из Австрии, мама — из России, вернее, из Бессарабии) некое пророческое озарение, когда они дали ей такое имя: Змира — соловушка. Невысокая, хрупкая, чертовски музыкальная, вся на ритме, на энергии, изящная, с хорошим не по-израильски вкусом. Так безупречно говорящая на иврите, что её до сих пор не всегда понимают в магазинах: «Геверет, ты плохо знаешь язык? Ты — ола хадаша?» Это ей-то, уроженке страны, физически неспособной поставить глагол в неправильной форме или неверно использовать числительное! В то время Змира была молодой вдовой с двумя дочерьми, учительницей младших классов в Ульпане Акива…

luther

Итак, наш рассказ приобретает полифоничность. Вступает Змира:

— Ульпан тогда располагался в Пардес а-Гдуд, и те, кто в нём учился, там и жили. Это был ноябрь 1968 года. Мы тогда приняли сразу где-то 200 человек, даже больше. Со всего мира. Я обычно всех их принимала, потому что знала несколько языков. Шуламит, наш директор, обычно говорила про день приёма: «Надо разбить лёд». И я его хорошо помню. Лютер явился с каким-то кузеном, который уже жил в стране и привёл его. Я совершенно не знала французского. Мы попытались разговаривать так: я — на иврите, а кузен переводит на французский. Так было очень неудобно. Но я знала немецкий. И вот Лютер начал говорить со мной по-немецки, первый раз за эти годы… Я стала его учительницей в классе «алеф», начальном. Класс приблизительно делился пополам: французы (ну, понимаешь, не совсем французы — в большинстве выходцы из стран Северной Африки) и американцы. И они всё время шли стенка на стенку друг против друга. У Лютера в классе было несколько хороших друзей, он стал лидером французской части класса.

Думаю, читателям уже многое стало понятно. Что такое организованная вокруг сильного, взрывного лидера группа и без того скандальных «французов», мы тоже хорошо знаем. Они не орали на вас в ульпане, читатель, за то, что вы говорите в классе по-русски, сами при этом громогласно обсуждая что-то по-французски во время объяснений учителя? Не захватывали лучшие стулья с непринуждённой бесцеремонностью? А, с другой стороны, вы не разбивали лоб, как о стенку, о прямолинейность наших товарищей из США, об их упорство (правда ведь, я не написала «упрямство»?) и правильность телеграфного столба? Если да, то посочувствуйте учительнице, зажатой в подобном классе, как между двумя жерновами. Змире как-то удавалось лавировать.

Лютер:

— А однажды Змира заболела… Нам прислали другую учительницу. Но она всё время говорила в классе по-английски! Я ей так и заявил: «Если ты будешь продолжать говорить по-английски — мы уходим из ульпана!» Я был тогда вожаком.

Змира:

— Но у той учительницы не было другого выхода, она не знала языков! Я была очень больна, но Шуламит позвонила мне домой: «Змира, хоть на четвереньках, но приходи! Они там устроили революцию!!!». Вот он, главный революционер, и все его «французы».

(Лютер смеётся, страшно довольный)

— «Французы», «американцы», а я — посередине. «Американцам» было очень трудно учить язык, но они были прилежнее. «Французы» в большинстве изначально знали иврит, они были из традиционных семей. Единственный, кто язык так и не выучил, — Лютер. Он сидел рядом со своим дружком, Марселем, и всё время тыкал ему в бок локтем: «Что она говорит?». При этом он был очень аккуратным, никогда не опаздывал, но вот учиться… Понимаешь, он делал мне одолжение. Выучил одну фразу: «Ну, им ат роца…» (Ну если ты хочешь…») Это был безнадёжный случай.

Лютер:

— Я всё ещё был болен. Ещё несколько лет. За все эти годы я ни разу не спал на кровати. Просто не мог, после всех этих лет скитаний и войны. Даже во Франции, когда у меня был дом, была семья, я ни разу не спал на кровати, только на полу. Ночами снились кошмары, я метался, кричал. Годами. Так просто всё это не проходит.

Да, понадобились годы. И ещё понадобилось, чтобы рядом всё время была Змира.

Змира:

— Я была вдовой с двумя детьми. Мне было что-то около сорока. Очень много работала, было непросто прожить. Ну, мы понравились друг другу. Но в классе между нами ничего не было. Я учила их два месяца. За два дня до конца курса Лютер мне сказал, что хочет купить квартиру, что ему нравится Нетания и он хочет тут жить. Попросил помочь при покупке. Он подъехал за мной на машине, и мы поехали. Понимаешь, были и другие студенты, которым я так помогала. Ведь я родилась здесь и всё тут знаю.

Это уж точно. Змира всегда помогала своим студентам, как и многие другие учителя Ульпана Акива, впрочем. Мне рассказывала одна из её бывших учениц, как где-то через полгода после окончания ульпана она встретила свою бывшую учительницу на улице. Ученица шла подписывать договор с новым квартировладельцем и была страшно расстроена высокой ценой и тем, что хозяин запросил гарантийный чек на 20 тыс. шекелей. Змира, бросив все дела, тут же пошла с ней. Ненавидя лифты, поднялась на 7-й этаж пешком. Поговорила с хозяином, очаровав его настолько, что тот и не заметил, как отказался от гарантийного чека и снизил цену…

— Мы приехали на берег. Там не было ничего. Песок и море. Стоял только щит с надписью, что здесь будет дом. Лютер там же на берегу отдал подрядчику 5 тысяч лир. В конце курса я пригласила всех к себе домой. У меня тогда была квартира на пятом этаже здесь в Нетании. «Еда, закуска — это не проблема. Но если вы хотите выпить, то на это у меня денег нет», — так я им и сказала. Лютер и его «французы» притащили шампанское. «Американцы» принесли немного виски. Все пришли. В середине вечеринки господин Лютер Мартин при всех своих товарищах поднял бокал шампанского и сказал (на иврите!): «Мы со Змирой купили квартиру!». Вот так мне сделали предложение. Мой отец — он тоже был на вечеринке — и дочки посмотрели на меня. А все вокруг заорали: «Мазаль тов!» На следующий день Шуламит на меня рассердилась за то, что я ей не сказала, что выхожу замуж. «Шуламит, но я и сама не знала!» — оправдывалась я… Через два года мы поженились. Лютер устроил хупу в той самой новой квартире, которую мы с ним купили. Но, знаешь, раввин дважды отказался в неё войти, чтобы совершить обряд. Первый раз из-за того, что Лютер забыл прикрепить к косяку мезузу. Лютер упросил его подождать, вскочил в машину, помчался, привёз, прикрепил. Но раввин снова отказался войти. Почему? Лютер прикрепил её не к тому косяку!!!

Лютер:

-А ты знаешь, что нет мужа лучше меня? С тех пор, как мы поженились, Змира не знает, что такое кухня, что такое продовольственный магазин, что такое веник.

Змира:

— Это правда!

Лютер:

— Я не стал рассказывать тебе о самых страшных вещах, которые со мной происходили. И в конце я хочу сказать вот что. Они хотели нас убить. Полевая мышь значила больше, чем любой из нас. Они забрали у нас всё. Там, где я жил, погибли все. Но я сейчас здесь. Немцы хотели выплатить мне компенсацию. Я не взял у них ни гроша и не возьму. У меня есть семья. У меня есть дети — дочки Змиры стали моими дочерьми. Четыре месяца назад у нас родилась правнучка! Мой внук, сын моего сына — французский военный лётчик. Это — победа!

Добавить комментарий

Adblock
detector