Колбасная репатриантка

«Почему вы уехали в Израиль?»
Сергей В., г. Калуга

Ну, да. Получается, что я типичная «колбасная репатриантка», если угодно.

Колбасу я, конечно, люблю. И множество других вкусных вещей. Однако при необходимости легко могу без них обойтись. Кто помнит рожки из серой муки с томатной пастой? Тоже было вполне съедобно и даже, по обстоятельствам, с удовольствием съедобно.

К тому же, жила я в Белоруссии. Там даже в 91-92 годах на фоне пустых прилавков в России можно было выкрутиться и даже нелегально раз в пару месяцев притаскивать в Москву здоровенные сумки с продуктами, которые мы собирали всем миром для друзей — актеров и журналистов. Пять человек отдавали свои месячные талоны — и килограмм масла ехал в Россию, в две-три семьи. В следующий раз то же самое делали другие пятеро. А еще знакомый директор ресторана иногда подбрасывал нам сыр (головками по 4 килограмма, мы их пилили на всех получателей!), яйца, разливную сметану, а иногда даже здоровенных кур, которых вари-не вари, а мягкими они не станут по причине преклонного возраста. Все с ресторанной наценкой, разумеется, но кто ж тут считал: хорошим творческим людям было плохо и голодно, и поэтому нам плевать было на заставы и кордоны. Зато книг было много. И эти замечательные книжки минского издательства — Адамовича, Василя Быкова, Стругацких, Алексиевич, трехтомник Гарсиа Лорки — мы тоже тащили нашим московским друзьям. А они приезжали к нам с концертами и лекциями. Словом, бытовые проблемы вполне можно было решить так или иначе. Тем более что вокруг были те, с кем мы понимали друг друга с полуслова, с кем мы тащили наш любимый киноклуб, а это важнее любой колбасы. Мне было интересно жить.

Но в 1992 году появилась моя дочь.

Я не хотела уезжать. До чего же я не хотела уезжать! Провожала близких в Шереметьево, и вот этот барьер, за который уходят навсегда, пугал отчаянно. И кадр из фильма Аркадия Рудермана «Гуд-бай, СССР!», когда обреченно и тоскливо никнет машущая рука…

Мы сушили марлевые подгузники, размахивая ими над включенной газовой горелкой. Стояли в многочасовых очередях за детским питанием. С боем брали ползунки-распашонки и покупали китайскую цветную детскую фигню на рынках. Как все. И это было не страшно, это было неприятно, но выносимо. Хуже то, что в Белоруссии потихоньку стали перекрывать кислород. Первые разгоны митингов, первые дубинки. Обкомы-горкомы стояли на своих местах, даже крепли и занялись бизнесом, кривым таким и неприятным. Начались веерные отключения электричества…

Однажды вечером внезапно погас свет. Моя полуторагодовалая дочь, которую никогда в жизни никто не наказывал и не делал ей замечаний, отчего-то решила, что в этой наступившей тьме виновата она: «Мамочка! Я больше не буду, только пусть станет светло!!!»

И тут я сломалась. Кто мне дал право травмировать ребенка? Мы-то ладно, но за что это моей девочке? Почему она должна расти в этом всем? Сколько можно жить как во время войны?

Уезжаем. Куда угодно. Как угодно. Как можно скорее.

Мы не приехали в Израиль в июне 1995 года. Мы уехали из Белоруссии в июне 1995 года. Не «куда» — «откуда». С полным ощущением, что ребенку тут, наверное и даже наверняка, станет лучше — но наша жизнь окончена. Корни обрезаны, их не отрастить заново. Таких друзей, какие были там, больше не будет. И вообще больше ничего не будет. Конец. Черта.

К моему изумлению, оказалось, что это не так.

israel
Был теплый воздух прямо у трапа. Было море. Оказалось, что этот немыслимый иврит с крючочками, точками и извилистыми палочками букв невероятно интересно, просто захватывающе учить, отслеживать приключения корней языка и корней истории. Особенно, если тебя учат в Ульпане Акива, созданном Шуламит Каценельсон, великой Шуламит. Особенно когда тебя шаг за шагом ведут замечательные люди, отогревают, лечат, расправляют душу: «Эй, почему ты все время мостишься на краешке стула? Немедленно выпрямись!» — и ты понимаешь, что речь отнюдь не об осанке. И эти поездки по этой стране, которые нам устраивали три раза в месяц за копейки, — какой же красивой и разной оказалась страна! И эти песни. И разговоры на иврите и русском. И исчезнувший страх за себя и за ребенка, — видимо, он все время сидел внутри, стал частью организма, и вдруг отпустило, растворилось, и это странно. И вдруг напоминаешь себе воздушный шарик, который удивлен, что, оказывается, умеет летать.

Во время чудовищной волны терактов зимой 1995—96-го было, конечно, страшно. Взрывы в автобусах и на улицах каждую неделю. Идешь — и вдруг тон города меняется. Не могу объяснить как, но становится иным. И ты понимаешь: это снова произошло. Подходишь к молчаливой кучке людей у маленьких кафешек с вывешенными наружу телевизорами — и только тихо-тихо спрашиваешь ближайшего: «Где? Сколько?» Той зимой я стала говорить про эту страну и этих людей «мы».

До сих пор говорю.

На главной фотографии дочь автора перед отъездом в Израиль, 1995 год

Добавить комментарий

Adblock
detector