Иерусалим — настоящий человек

«Иерусалим — такое святое место. Там же каждый камень дышит историей. Каково быть жителем Иерусалима?»

— Не-е-е, ну в Иерусалим — ни за что! Там арабы, и ортодоксы ультрарелигиозные, и холод… Нет. Мы сами не захотели и вам не советуем.

Я только месяц жила в Стране, в Нижнем городе Хайфы, и ничего не знала ни об арабах, ни об ультраортодоксах; выслушивать же опасения насчет иерусалимских морозов — и это говорили москвичи! — мне было странно и удивительно. Мне вообще многое тогда было удивительно: и необъяснимая, стремительно свалившаяся прямо на голову жизнь почти на самом морском берегу, и проливные дожди в марте, и странные уроки иврита, от которых ничего не оставалось в голове, кроме все нарастающей тревоги, и русская речь всюду, на каждом углу и шагу. Только выбредешь на улицу попрактиковаться в произнесении новых слов нового языка, как тебе уже поспешает навстречу русский пенсионер, и он на иврите ни бум-бум… А там и второй, и третий такой же — вот ты уже сидишь и задумчиво смотришь на море. А там тебя подстерегает очередной галантный кавалер в плавках и сандалиях, и его всегда зовут Ави (ну да, отец же наш Авраам, популярное имя! — объяснили мне потом), и он приглашает «на кофе» — это эвфемизм такой, фигура речи, не говорить же сразу и прямо — и сует тебе бумажку со своим телефоном. «Позвони, непременно позвони, мотек

И я, устав от авраамов, телефонов и пенсионеров, затосковала, захотела в неведомый мне морозный Иерусалим. Особенно после июля-августа: купленный на немногие наличные деньги вентилятор совершенно ничего не вентилировал, а только притворялся, что трудится, вяло покачивая плавниками. Все кругом плавилось и изнемогало, только горные снега сулили избавление.

В Иерусалим, в Иерусалим!

Протоптавшись в Хайфе год, я уехала. И сразу поняла, что мне говорили чистую правду: на месте были и арабы, и ортодоксы, и в особенности холода. Начало марта, солнце светит, зубы, скулы и поджилки сводит от стылого воздуха — весенняя якобы свежесть, куды бечь. Все сбылось.

Тут уместно вспомнить, что мне в мелкие, неразумные мои годы любил говорить мой философический папа. «Все, что ни сказано о человеке, — все верно, — говорил он. — Вот посмотри на меня, погруженного в написание книги «Нерегулярные граничные задачи на плоскости». Червь, сухой книжный червь. Да. Или вот я жарю сейчас котлеты, а потом вместе с тобой стану их есть — и что сможет сказать обо мне сторонний наблюдатель? Что я прожорливое бездуховное животное. И разве не будет он прав?»

Иерусалим в этом смысле настоящий человек: все, что ни сказано о нем, — все верно. Каждый ходивший и дышавший здесь любил его, проклинал его, бежал сломя голову отсюда — и потом писал, писал о нем, если мог, или просто возвращался сюда внутри потаенных контрабандных снов, если не смел наяву. «Не-е-ет, ну Иерусалим, он слишком многого требует от тебя… Побывать — да, но жить? Не-е-е-т». Чего ж ты плачешь тогда, зачем прячешь глаза? Я слышу по голосу, что город успел один раз поцеловать тебя и один раз укусить — и бежал ты отсюда, не зная, чего страшишься больше. И правильно. И то и другое — яд, и ты мечен и отмечен, а теперь живи хоть в Петах-Тикве, хоть в Бат-Яме. Ты еще приползешь сюда.

Иерусалим подобен горе, пустой изнутри, мохнатой снаружи, с единственным окном на плоской вершине, огромным, вечно распахнутым в пустоту. Или стоящей на хвосте кистеперой рыбе, заблудившейся в веках: щучья пасть раззявлена, оскалена, непристойно обнажена, а сверху в нее жадно валится все, что только найдется в небесных божьих закромах: вода, пыль, духота, ветры, туманы, вороны, проклятия, закаты, холмы, вертолеты, праздники, пальмы, сосны, песни, свалки, скалы, дервиши, туристы, колючки, нищие, богомолы и богомолки. Трамвай, еще не забудьте трамвай.

Сейчас в Иерусалиме зима. Ледяные плети хлещут и хлещут его по открытым глазам, по поднятым ладоням, по вздернутым плечам, и все это нечем заслонить и некем защитить. Капли делаются все тверже, их удары по крыше — все суше, вода сворачивается в круглые барабанные шарики, град засыпает город, и город граду не рад, город приседает, прикрывает руками свою голову, главу свою забубенную, и тихонько бубнит себе под нос насморочным голосом: хоть бы уже снег пошел, хоть бы пошел бы снег бы уже. Но серебро, стекающее с крыш, и с мостовых, и с листьев тоже, никак не застынет, не утратит глубины, не обрастет поверхностью. Нету, нету, ничего тут для тебя нет, иди ждать в другое место-время.

А вот, кажется, все же кое-что есть. Имеется благая весть. «Блаженны сопливые, ибо они утрутся», — сказал неведомый сетевой мудрец, да будет прославлено его имя в веках. Летом Иерусалим копит гнев, зимой — видения. Застывшее ожидание — вот имя этого города. Еще цветет миндаль, еще спит кузнечик, еще не народился каперс — ночь молода, потому что она никогда не наступит и потому что никогда не кончится, и вечное утро не иссякнет и так и будет стоять вам в лицо. Когда вы поселитесь здесь, то немедленно в вашей душе обретут свой дом и заживут смутные шумы и говорливые призраки, они быстро подарят вам и серебряную цепочку, и золотую повязку, и источник, и кувшин к нему, и право крутить колесо над колодезем, и обязанность все это устеречь.

Вы приближаетесь к Иерусалиму, осталось несколько шагов. Предостережения бессильны, их время вышло, поворачивать некуда. Примите, как оберег, торопливое заклятие из соприродных пространств — чур вас от вихря, от порчи, от звездного сглаза. Теперь все. Прыгайте вверх, не бойтесь, там не пусто.

ФОТО: Иерусалим, ул. Йосеф Ривлин, Magister (Improved by תמרה)

Добавить комментарий

Adblock
detector