Моя израильская школа

«Чем отличается израильская школа от российской?»

Первое впечатление — пустота. Странные дети. Смотрят на тебя с любопытством и опаской. Наверное, им читали нудные предварительные лекции про «эксодус советских евреев», чтобы они не пугались этих толп усталых бледных людей. Ну а мне-то что за дело? Я ниоткуда не «эксодус», мне четырнадцать, и«Эксодус» — это только книжка. Хорошая книжка. Она была, наверное, единственной, капроновой ниточкой, которой удалось легонько зацепить меня за мизинец правой ноги и потянуть в сторону этого кусочка суши.

А вокруг все было шершавым и чужим, боже, каким же чужим… Каким могло быть мое первое ощущение от школы — этого жужжащего улья, полного, как казалось, снисхождения и ненужного мне участия?

Первый год прошел как в тумане. По разным естественным причинам, о которых тут не будем говорить. В классе мы появлялись редко, основную часть времени проводя в ульпане. Среди детей из разных республик я чувствовала себя в пионерлагере «Артек». Неожиданная наша разность приводила в недоумение. И все же в ульпане, среди своих, нам было уютней. Из общеобразовательного же процесса я запомнила только поход.

Штука под названием «поход» мне понравилась сразу. Ежегодные школьные вылазки в горы и пустыни, переходы, перевалы — все было почти по-настоящему: тяжело, потно мы шли с рюкзаками и помогали друг другу на крутых спусках и подъемах. Часть школьной программы, походы стали для нас приключением и праздником. Несколько дней вдали от дома, первые восходы на Мертвом море, шумные плескания в водопадах и ручьях в ущельях пустыни Арава, рюкзаки за спиной, виды за окном автобуса и трудная пыль дальних дорог.

В середине первого года стало понятно, что я буду поступать в другую, особенную школу. Для детей не совсем нормальных, а таких, которых тянет прочь от физики к более абстрактным материям типа искусства. Скажу только, что приняли меня в новую школу нехотя из-за моего еще неуверенного меканья на древнем семитском. И только моя внезапная (кажется, первая в жизни) упрямость и плавный переход на испанский в доказательство «необычайного» таланта к изучению языков убедили вершителей моей подростковой судьбы изменить свой вердикт. Итак, барьер был взят и я оказалась в тель-авивской школе искусств, да еще и на театральном отделении.

Жизнь забила ключом. Нет, поначалу мне по-прежнему все казалось очень чужим, я сторонилась этих самоуверенных громких людей, моих одноклассников. Израильтяне вообще отличаются зычным голосом и привычкой разговаривать хором, чего уж говорить о тех, кто вдобавок имеет склонность к артистизму. И все-таки жить стало интересно. На уроках мы изо всех сил старались понять Шекспира в ивритском переводе, Тору — на языке оригинала и английский язык… на английском. Разве оставалось у нас время на рефлексии?

Мало-помалу упрямая гордость уступила место любопытству, и мы стали приглядываться к модным течениям. В нашей школе индивидуальности учеников был выделен отдельный постамент и свободы почти не ограничивались. Про пресловутую школьную форму в виде дурацкой футболки с эмблемой учебного заведения все забыли еще до первого сентября. Поэтому все ходили в том, на что хватало: а) денег; б) фантазии. Это научило меня Первому Правилу, пригодившемуся потом в жизни: из ничего можно придумать ну если не все, то многое. И иногда даже больше. Например, любимой одеждой стали вывернутые наизнанку простые футболки, у которых мы отрезали ворот. Для представителей северных народов это звучит дико, для восточноевропейских — еще и как невиданная распущенность, но на самом деле это просто была одежда, по которой взрослые нас НЕ судили. Это было непривычно и прекрасно.

Другой привычкой, с радостью перенятой нами, стало сидение на полу. Если вы еще ни разу не сидели на полу, скорее попробуйте! Это изумительное чувство. Особенно в музее, конечно. К тому же вдруг оказалось, что можно смотреть на картину Ван Гога, будучи одетым в спортивные шорты и футболку, и не испытывать при этом стыда за неглаженные воротнички. Мы и не заметили, как небольшой музей неподалеку стал нашим вторым домом.

Также мы быстро научились валяться на площади под весенним солнцем на переменах, подложив под голову рюкзаки; не прогуливать уроки (бог знает почему, в Израиле дети редко прогуливают школу; не верю, что им никогда не хотелось махнуть на море вместо алгебры); как курица лапой, но все же быстро записывать за учителем — в старших классах учеба во многом напоминает университетские лекции: учитель распинается у доски, а ты конспектируешь. Тут же уместно упомянуть ценность иврита как краткого языка без гласных. Он просто создан для конспектов! Его необходимо немедленно признать международным языком студентов.

Я вдруг начала хорошо учиться. Я долго думала и искала тому причину. В патриотическом запале мне хотелось написать, что формат обучения в местной школе подходил мне больше советского. Однако тогда пришлось бы с умным видом объяснять, чем именно эта школа отличается от той. Однако я затрудняюсь указать на методологические различия. Хотя, клянусь селезенкой, они есть.

Скажу только, что жесткие рамки могут отбить не только почки, но и тягу к знаниям. Что, мне кажется, советская школа и сделала с успехом в моем случае. Как бы то ни было, мне и правда внезапно понравилось учиться. Мне стали нравиться предметы, которые я страстно ненавидела в России, такие как биология с ее асексуальными пестиками и тычинками, история, на уроках которой, вместо того чтобы штудировать нудные тексты про Древний Египет (боже мой, как же можно было так обойтись с великой культурой? Да-да, авторы советских учебников, я обращаюсь к вам), мы слушали о неожиданно интересных событиях начала века и о Второй мировой.

Переживая нормальный, типичный для переходного возраста скачок развития индивидуальности через некоторое отрешение от окружающих, я не могла взять в толк, как целая нация могла позволить себе не только отринуть индивидуальность как таковую, но и оголтелой толпой ринуться на соседей, истребляя народы. То есть изучение Холокоста подтолкнуло юную меня к размышлениям, заставило думать (про чувства мы тут умолчим, ежу понятно, что снимки, которые нам показывали на уроках, переворачивали душу).

Приходили люди — улыбчивые, аккуратные, пожилые люди. Они рассказывали такое, что у нас волосы становились дыбом, а глаза даже плакать не могли. Мы не хотели верить им, а взгляд застывал на странном номере на их руках. Нам показывали документальное кино, возили на семинары. Но все это меркло в сравнении со встречами с теми, кому удалось спастись. Книга «Эксодус» уже не была для меня просто книгой.

Время шло. Мы не стали одной семьей с одноклассниками. Мы общались в основном между собой. Мы навсегда остались чуточку в себе, чуточку другими. Можно ли было что-нибудь изменить и, главное, нужно ли было? Не уверена. Нам было хорошо. Годы, проведенные в старших классах тель-авивской школы, я до сих пор вспоминаю как одни из лучших в своей жизни. Это чувство не основано, конечно, на одних только нежных воспоминаниях об уроках и о ночных репетициях спектаклей. Оно сплело воедино все-все, впервые ставшее тогда моим: дождь на тель-авивских бульварах, закаты над вечной пустыней, волнение перед выходом на сцену в спектакле по произведению израильского писателя-абсурдиста, а также мои письма тогда еще «домой», книжки Ремарка и стихи, много русских стихов.

Стихи, книги и мечты, которые сделали меня мной, не были частью школьной программы. Ни там, ни тут. Израильская моя школа оставила о себе хорошие воспоминания благодаря доброму отношению учителей, тактичности соучеников, интересным предметам, вылазкам в горы, друзьям. Советская моя школа оставила о себе хорошие воспоминания вопреки строгой, подчас ненужно строгой дисциплине, непедагогичному поведению некоторых учителей и скуке на уроках, а также благодаря другим, хорошим учителям и друзьям. Да и вообще… Какое бы оно ни было тогда, оно было мое! Будем считать, что мне повезло.

Добавить комментарий

Adblock
detector