Звенящая медь Иерусалима

«А в Израиле есть нищие?»

Тогда мне казалось, что их здесь очень много — нищих, бездомных, тех, кого в Израиле называют «хоумлесами». Впрочем, не уверена, что между ними можно ставить знак равенства: самые разные ведь люди, со множеством тонких нюансов. Но неважно. Забудем о деталях, сейчас я говорю сразу обо всех, вернее, о некоторых из этих всех.

Тринадцать лет я прожила на улице Бен-Иегуда в Иерусалиме — центральной, пешеходной, туристической. И каждый день по нескольку раз мне приходилось буквально продираться сквозь строй этих людей. Их монотонное просительное бурчание сливалось с бравым посвистом и мерным топотом заезжих лихих кочевников, отчаянных отпускников, а дребезжание мелочи в пластиковых стаканчиках неприятно этот гул оживляло. Их и правда было много, и иногда мне казалось, что они распределяются на местности квадратно-гнездовым методом — как вот неприметные мужчины в штатском берут под контроль скопление зевак во время проезда президентского кортежа.

Когда ищущие материального сострадания особенно решительно смыкали ряды, когда звон их витринного, рекламного, уже полученного подаяния особенно резал мой слух, истерзанный за конторский день голосом конторского начальства, я раздраженно думала, что вот народ цдаки и трумы как-то нечувствительно дает крен, становясь народом попрошаек. Потом мне становилось стыдно, и я лезла за кошельком.

Потом я сказала себе… После пары лет принудительного обдумывания проблемы «давать-не давать» и сопряженных с нею моральных терзаний, знакомых каждому, кто хоть раз в жизни заглядывал в глаза человеку с протянутой рукой, я сказала себе: хочешь — дай, не хочешь — не давай. И все. Не парься, be happy. Не надо портить себе карму.

… Их и впрямь было много, а в памяти застряло всего несколько. Самый первый, кого я различила в уличном роении этого города, худой человек в черном, был явным кокаинистом: нервные, снующие в воздухе руки, танцующие по-ирландски ноги, ловкий изогнутый официантский рывок с ковшиком протянутой ладони к тому, кто показался перспективным — к тебе, ко мне, к любому. Сновал в толпе, как челнок, как игла, и быстро сошел на нет, как и не плясал тут никогда.

Потом имелся такой, наоборот, стационарный персонаж, о котором я всегда думала, что в прошлом он был драматическим театральным актером, а то и певцом, но заболел, сорвал голос, остался без средств и без ангажементов. Он, похоже, не был бездомным, а просто выходил на улицу Бен-Иегуда как на работу и надтреснутым, громким, хриплым, немыслимым голосом обращался лично к каждому прохожему: «Геверет! Адони!» А потом просил денег. То есть работал. И его услуги пользовались спросом, иначе как бы он мог содержать свою собаку, роскошную чау-чау, которую я видела с ним на боковых тропках нашего с ним города, вдали от туристов и их кошельков?

Был еще один человек, совершенно противоположный всем прочим по жизненному устройству, — очевидно бездомный, но не просивший ничего и ни у кого. Все свое он возил с собой в магазинной тележке, и это все было аккуратно упаковано и не пахло. Сам он тоже был опрятно одет, подстрижен, с ухоженной профессорской бородкой. Сидел на скамейке и читал книжку — ах, как я хотела подойти и как-нибудь исхитриться и посмотреть, что он читает! Или спросить. Но нет, не исхитрилась и не спросила.

А однажды зимой — а у нас это дождь, темь, сырость, гадость — я понуро выбрела на лестничную клетку с целью добраться до работы. Потому что было утро буднего дня. И что же я тут же, на лестнице, первым делом увидела? Я увидела, что пролетом выше, на полпути к чердаку, частично виднеется аккуратный спальник, рука с книгой, уголок профессорской бородки. На ступеньке — пепельница, и в ней дымящаяся сигарета. Чашечку с кофе я быстро и завистливо додумала.

Так мне был явлен образ свободы. Так Диоген поселился, неузнанный, среди евреев, а то и стал одним из них. Когда человек умеет сам чистить себе морковку на обед, не желая служить кесарю, ему многое становится доступно. А ежели кто не умеет, то он идет на службу, горько повесив набитую кручиной невольничью голову.

С тех пор я его не видела, кстати. А скоро и сама откочевала — и с кесаревой службы, и с пешеходной улицы. А еще того раньше с нее один за другим стали исчезать и ирландский танцор-кокаинист, и опереточный хозяин чау-чау, и многие другие. Им на смену пришел неутомимый человек с луженым мегафоном, требовавший взносов на прокорм неимущим уже организованно и полный рабочий день, а то и сверхурочно. Я разлюбила там жить, потом перестала там жить, потом временно разлюбила даже и бывать. Теперь мне все равно — мы больше не принадлежим друг другу, я и моя улица, мы не упрекаем друг друга. Мы только помним.

… Здесь я зачем-то опасно близко подошла к обзорной площадке с табличкой «все в прошлом». Даже не знаю, как это получилось, ведь у меня нет этого чувства, совсем.

Наоборот. Все исключительно в будущем — и у меня, и у Иерусалима, и у его главной улицы Бен-Иегуда. И у хоумлесов. Которые так или иначе всегда обретают свой дом.

ФОТО: Jerusalemgifts

Добавить комментарий

Adblock
detector