Саша Галицкий: «Не люблю рисовать, чтобы было красиво»

Саша Галицкий – художник, который большую часть времени проводит в доме престарелых, обучая стариков резьбе по дереву. Еще он автор книги «Мама, не горюй!». А еще у него хватает времени на собственные картины – тем более, что, по его словам, работает он быстро. Накануне совместной с Андреем Макаревичем выставки, которая откроется 9 сентябре в ресторане Table Talk в Тель-Авиве, мы поговорили с Сашей об успехе, Всемирном потопе и о том, стоит ли пробивать головой потолок.

— Саша, если ты будешь рассказывать о себе, что ты поставишь на первое место – художник?

— Да. Так было всегда, правда, с большим перерывом. Вообще, для меня слово «художник» — оно святое, святее Папы Римского. Я очень рано начал хотеть быть художником и вообще высоко ценить само это слово. На время оно перестало для меня что-то значить после моего переезда в Израиль в 1989 году, и лет десять все было так, как было. Но я всегда с большой симпатией относился к людям, которые занимаются творчеством, в том числе и в те годы, когда работал клерком.

— Тогда давай определяться дальше. Саша Галицкий – это художник….

— Моментальный монументалист. Я быстро работаю над произведениями большого размера. Мне было лет пять, когда мама начала покупать мне альбомы для рисования. А еще мы с братом выпускали детскую стенгазету. Так вот, я недавно нашел пару номеров, и в одном было написано: «Саша обещал медленнее рисовать». Потому что альбом заканчивался часа через полтора. Но рисовать медленно у меня не получается до сих пор.

— А как ты понимаешь, закончена работа или над ней надо еще минут десять поработать?

— Пока в картине мне что-то не нравится, работа продолжается. При этом меня интересует, скажем, техника рисования на тонкой бумаге, то есть на такой бумаге, к которой ограничено количество подходов. Это правила, по которым очень интересно играть. Например, если ты нарисовал на тонкой бумаге какую-то рожу, и она тебе не нравится, ты понимаешь, что ее нужно как-то извести и сделать что-то другое, но это не часто удается. Например, можно вылить на это место краску, а потом придумать, на что получилось похоже.

— И все время получается похоже на Карла Маркса, да?

— Часто, да. Вообще то, чем я занимаюсь, — это игра. Мне даже советовали изменить стиль и писать то, что хотят увидеть, что торкает людей. А для меня, если нашлись один-два человека, которые понимают, что я нарисовал, этого уже много. Как с поэтом, который пишет любимой женщине, — и глубинный смысл понимает только она одна, а все остальные считывают лишь верхний слой, если вообще что-то считывают. Эта история для меня очень важна. Ты каждый раз пишешь послание, и иметь хотя бы одного зрителя – уже большая ценность.

— И Макаревич – это как раз один из тех, которые понимают?

— Да. Мы с ним познакомились в 2008 голу на фестивале Славы Полунина. Андрея привлекла свобода творчества, которая царила на фестивале. Возникла какая-то химия. Потом он приехал в Израиль, я его повез в Раанану, в ресторан, расположенный в старой конюшне. Андрей потом рассказывал, что немного напрягся, потому что я был для него еще мало знакомым человеком – кто его знает, может, псих какой-то. Но все кончилось хорошо, и, в результате, мы решили поработать вместе. Мы изобрели способ совместной работы – один начинает, а второй портит, на том же листе, и мы этот лист вдвоем подписываем. Первая наша выставка состоялась в 2011 году, в Москве, и была посвящена котам – благодарение котам за Бога, Богу за котов и так далее. Было тридцать листов, которые продались за неделю, поразительно! Потом, через несколько лет, мы сделали еще одну выставку, хотя оба плохо относимся к продолжениям. Но – получилась вторая серия, она называлась «Горький. На дне», там на каждом листе обязательно на дне, под водой, лежал Горький, а сверху были рыбы, был мир, и были цитаты из пьесы «На дне».

— А вот эти идеи – они вообще откуда? Вы встретились, выпили водки и вдруг решили рисовать Горького?

— Андрей ненавидит котов, хотя постоянно их рисует, и обожает рыб, которых тоже постоянно рисует. С котами было все понятно, а про рыб – рыбы живут в воде, на дне, и тут возникла идея с Горьким. Так что – да, примерно так, как ты и описываешь. Но сама выставка возникла не сразу, мы собирались просто радоваться жизни, просто поиграть.

— С новой выставкой, которая открывается в сентябре, все так же?

— Как раз нет, немного иначе. Мы сразу решили делать выставку, еще до того, как снова начали работать вместе. Выставка будет посвящена Всемирному потопу – два художника, каждой твари по паре, а еще мы хотим сделать большой ковчег.

— Ты легко продаешь, расстаешься со своими работами?

— Да, легко. Правда, до какого-то момента я вообще почти не расставался с ними, а потом понял, что надо распылять их – и за деньги, и просто так. Потому что иначе они оседают – я вижу своих стариков, с которыми работаю, и у них пылятся альбомы акварельных пейзажей и чего-то там еще, нарисованного их родителями, — и что дальше? Замечательные, трогательные работы, которые никому не нужны, которые пропадают. Человек, обладающий одной или двумя работами художника – неважно, какого уровня этот художник, — будет их беречь. А если это скапливается у автора килограммами, оно слипается и пропадает.

— А ты хочешь, чтобы твои работы сохранились и жили?

— Я очень люблю своих детей и не хочу оставить им тонны своих рисунков. Представь себе сантехника, который тащит с работы унитазы и складывает их дома…

— Если сантехника не зовут Марсель Дюшан, он вряд ли относится к унитазам как к произведениям искусства.

— В любом случае, он не оставляет дома то, что сделал за день. Вот и я не хочу. Это как история с оплодотворением – прибегают очень много талантливых ребят, а потом практически всем говорят: «Спасибо за участие». Мир производит гораздо больше талантливых людей, чем будет востребовано впоследствии. Поэтому все, что делается, должно… уходить в народ.

— Тебе повезло? Тебе не сказали: «Спасибо за участие»?

— Главное – уважать себя, чувствовать, что ты что-то сделал. Мне кажется, то, что я уже много лет занимаюсь со стариками, что-то добавляет к моему самоощущению. Если есть вещи, которые тревожат не только тебя, это очень важно. И вот мне кажется, что на грани жизни и смерти нашлось что-то такое… Я не люблю рисовать, чтобы было красиво. И у меня не получилось рисовать так, чтобы это покупали, чтобы иметь возможность жить на деньги, вырученные с продажи собственных работ. Мое творчество – это как бы вишенка на торте. Один очень хороший и очень успешный художник в Германии сказал мне, что на рынке на художника смотрят в тридцать и в шестьдесят. Тридцать мне было уже давно, сейчас мне как раз шестьдесят. Понимаешь, жизнь человека – это огромный дом, и ты работаешь на каком-то этаже. И когда чувствуешь, что кости ломаются, что места уже нет, — ты переходишь на следующий этаж, не представляя при этом, сколько этаже над тобой существует и какие цели и задачи стоят перед теми, кто живет выше тебя. Но жизнь, в любом случае, — это продвижение наверх, пока на каком-то этаже ты не останавливаешься.

— А ты вообще серьезно относишься к своему творчеству?

— Абсолютно нет. Я и к самому себе несерьезно отношусь. У меня в блоге процитированы слова Лидии Гинзбург, которые очень отвечают моему мировоззрению: «B конце концов можно было бы и не существовать». Я очень люблю играть и не хочу тратить жизнь на пробивание башкой потолка очередного этажа, мне это занятие кажется бессмысленным. Я, в силу работы, много общаюсь с людьми, которые живут на последнем этапе своей жизни, и постоянно вижу тех, которым хорошо просто потому что у них с утра ничего не болит, и они могут вырезать какого-нибудь деревянного гуся. Это очень отрезвляет, ты по-другому начинаешь относиться к понятиям «успех», «жизнь» и так далее. Но, знаешь, сейчас я думаю, что еще готов продолжать подниматься с этажа на этаж, — особенно, если на лифте.

Фото журнала Psychologies

Фото обложки — Вася Юрьев

Добавить комментарий

Adblock
detector