Фархи, спасавший Акко

Я снова и снова возвращаюсь к этому рисунку. Видимо, он был сделан по памяти, дома, после аудиенции. Вряд ли османский владыка эль-Джаззар и его приближённые позировали художнику. Значит, рисунок достаточно условен. Вряд ли даже можно считать его портретом. По крайней мере, портретом человека, который в последнее время интересует меня всё больше и больше, и сведения о котором приходится выуживать буквально по крупинкам.

Я говорю не о Джаззаре-паше, изображённом в центре рисунка. Я — о Хаиме Фархи, который стоит по правую руку от паши и протягивает какой-то документ. Ещё раз — вряд ли тут существует портретное сходство. Но это единственное изображение Фархи, которое мне удалось найти.

Посмотрите на него. Попытайтесь абстрагироваться от изуродованного лица. Отсутствие носа, глаза, уха — всё это последствия минутного неудовольствия или каприза владыки Акко. Говорят, когда мать Хаима после нескольких лет разлуки увидела, что сделали с её сыном, она умерла от разрыва сердца.

Посмотрите, он ведь совсем молод, этот еврейский сарраф (банкир, казначей, министр финансов) при всемогущем, великом и жестоком правителе Сидонского вилайета Ахмаде эль-Джаззаре!

О положении евреев в турецкой Османской империи можно говорить много, да и в разные периоды ситуация менялась довольно значительно. Позволю себе процитировать великолепно осведомлённого Абдолонима Убичини: «Их спокойствие под османским управлением столь разительно противоречит волнениям и бунтам других реайя (всё податное население Османской империи, в том числе нетурецкое и немусульманское – прим.авт.)… что объясняется частично мирными обычаями и расположением евреев, не возбуждающими недоверия Порты… Будучи терпеливыми, трудолюбивыми и покорными судьбе, они вместе с тем не производят впечатления униженности, несмотря на ряд старых законов (например, против роскоши), которые их дискриминировали». Правда, писал он это на несколько десятилетий позже — в 1840 году, но, полагаю, в данном случае экстраполяция уместна.

Хаим Фархи был выходцем из уважаемого семейства дамасских финансистов, по слухам, ведущего свой род от “дома Давидова”, члены которого с 1740 года имели статус саррафов. Основатель династии — Шауль (Шихада) Фархи — обладал настолько большим и прочным влиянием в Дамаске, что даже позволял себе публично заступаться перед турками за обиженных. И не только за евреев, но и за христиан. Его старшие сыновья, Шломо и Рафаэль, тоже были влиятельными финансистами.

Хаим был третьим сыном в семье и, естественно, с младых ногтей занимался финансами. Ему ещё не было тридцати, когда он поступил на должность министра финансов при грозном, внушающем трепет Ахмаде эль-Джаззаре, и в этом качестве примерно с 1790 года стал жить в Акко.

Это было нелегко — занимать подобный пост. Думаю, что это было страшно. Совершенно точно это не было скучной синекурой.

Ахмад эль-Джаззар был незаурядным человеком. Почти на сорок лет старше своего министра финансов. Он прожил бурную жизнь и обладал вспыльчивым и жестоким до садизма нравом. При этом он был, несомненно, очень талантлив как правитель, архитектор, инженер и военачальник.

Взлёты и падения… Утончённая роскошь и ежедневная смертельная угроза… Игра с этой угрозой. Зачем это было нужно Фархи?

Что его манило? Безграничная власть? Ведь эль-Джаззар доверял ему безмерно. Ну, по крайней мере, настолько, насколько он вообще умел кому бы то ни было доверять.

Богатство — огромное, увеличивающееся день ото дня, полное соблазнов? Причём соблазнов не только материальных — роскошь и богатство позволяют наслаждаться произведениями искусства, недоступными большинству. У Хаима Фархи, например, был великолепный свиток ТАНАХа, переписанный великим Элишей Кераскесом в Провансе в 14-м веке (свиток этот после гибели Фархи попал к британскому консулу в Акко, и спустя 100 лет был возвращён семье).

Своеобразное наслаждение от ежедневной игры в кошки-мышки со смертью?
Или честолюбивая гордость? “Я так могу! Я — фактический правитель провинции, талантливый, интеллектуально намного сильнее окружающих, с ясной головой и умением просчитывать на много ходов вперёд”…

Ощущение того, что вместе с правителем делаешь большое и важное дело? Ведь за всеми великими проектами Джаззара, возродившими Акко из обломков и сделавшими его одним из самых процветающих городов побережья, стоял финансовый гений Фархи. Когда Наполеон девять раз шёл на приступ городских стен, а престарелый владыка не щадил своих и чужих сил для защиты Акко, он входил в «малый круг» организаторов и вдохновителей обороны, её мозговой и организационный центр. Славный такой интернациональный кружок победителей Наполеона: принявший ислам босниец эль-Джаззар, англичанин Сидней Смит, француз Луи-Эдмон Антуан де Филиппо, еврей Хаим Фархи. Утверждают, что знаменитое заявление Бонапарта о том, что в случае его победы Эрец-Исраэль будет отдана евреям, французский полководец сделал, чтобы склонить Фархи на свою сторону.

Может быть, важна была возможность помогать своим братьям, евреям Акко и всей Галилеи? Фархи отличался необыкновенной щедростью. Он жертвовал огромные суммы на синагоги Акко и Дамаска. При нём расцвели ешивы. Он был сефардом, но именно при его содействии хасиды — ученики Бааль Шем-Това — поселились в Галилее. Его почтительно называли «эль-Муаллем” — Учитель.

Может быть, важна была не одна причина? Две? Три? Все?
Хаим Фархи был рядом с эль-Джаззаром почти пятнадцать лет — до смерти паши в 1804 году. Правда, смерть принципала Фархи встретил в тюрьме. Не знаю, было ли это ему впервой. Не уверена.

Освободившись, Фархи принял деятельное участие в гонке наследников эль-Джаззара, бросив всё своё немалое влияние, чтобы помочь сыну эль-Джаззара, Сулейману. И выиграл. Сулейман стал новым пашой, а Хаим Фархи при нём — министром финансов и фактическим правителем вилайета.

Вот так выглядел Акко во времена Сулеймана-паши:

акко

Не знаю, каково было Фархи рядом с Сулейманом-пашой, человеком слабым и подозрительным. Всех европейцев, например, тот считал шпионами (кстати, кое-кого — небезосновательно), но, тем не менее, опасался их сердить и был угодлив с западными визитёрами.

Финансовая и фискальная политика в вилайете оставалась той же, что при Джаззаре, но общий экономический упадок в Османской империи давал себя знать. Акко терял позиции, к 1818 году там насчитывалось всего около десяти тысяч жителей…

В 1818 году Сулейман-паша умирает. Снова начинается драка у престола. Снова Хаим Фархи бросается в бой, на этот раз — за приёмного сына Сулеймана Абдаллу. И преуспевает. К сожалению.

Через полтора года Хаима Фархи оклеветали. Кто?

Думаю, что недоброжелателей у Фархи хватало. Тут и ближайшие советники паши, борющиеся за влияние над слабым властителем. И недовольные тем, что в Акко открываются новые синагоги, а еврейские жители города получают налоговые льготы. Тут и завистники, зарившиеся на богатство семьи Фархи, и напевавшие на ухо Абдалле классическую песенку насчет “отнять и поделить». И сам Абдалла, вероломный, как все трусы, и подозрительный, как все подлецы. И конкурирующее семейство греко-католических банкиров Бахри, которое, как мы сейчас знаем, очень выиграло финансово и политически после устранения Фархи. Словом, кто сыграл решающую роль в судьбе могущественного политика, мы вряд ли когда-нибудь узнаем.

Но Абдалле внушили, что наглый еврей забрал слишком большую власть и готовится убрать самого Абдаллу. Абдалла поверил. Или сделал вид, что поверил…

А теперь — главное. О том, что Фархи придут брать, он был предупреждён. Он знал, когда это должно случиться. Он мог бежать, спастись. Но он остался.

Почему? Ну, почему он остался?

Не мог поверить, что этот юнец, который ему обязан буквально всем, возможно, даже и жизнью, — пойдёт на его устранение?

Надеялся в очередной раз выкарабкаться, посрамив врагов и завистников?

Не хотел подводить еврейскую общину Акко — его любимое детище, на которое неминуемо пали бы репрессии в случае его бегства?

Я не знаю… Я не нахожу ответа…

21 августа 1819 года в дом Фархи пришли. Не арестовывать — убивать.
Имущество конфисковали.
Тело семье не отдали.
Семья бежала в Дамаск. По дороге, у Цфата, жена Хаима умерла.
Еврейская община Акко потеряла мощного покровителя и захирела.

Я возвращаюсь к портрету Хаима Фархи снова и снова. Пытаюсь в молодом круглощёком парне увидеть того, пятидесятидевятилетнего, который должен был однажды перед лицом смерти принять решение. Не только за себя. За всех, кто был ему близок.

Почему же он остался? Почему?

Добавить комментарий

Adblock
detector