Дотянуть до утра

В первые израильские месяцы пришлось пройти через операцию в одной из больниц Рамат-Гана. Друзья и муж привезли меня накануне в нужное отделение. Когда все формальности были закончены, мне предложили поехать домой. Но я уже настроилась, и решила остаться до победного.

В палате, за деликатными шторками, нас было трое — израильтянка, француженка и я. Но шторки мы всё время открывали. Больничное утро всегда раннее, а приготовления к операции в Израиле – как к свадьбе здесь же. Много ритуального на каждом этапе. Перед триумфальным въездом в операционную нужно было снять одежду. Я запуталась в ней, меня знобило, зубы стучали. И тут мне дали тёплую простыню… Буквально на несколько минут, чтобы довезти до операционного стола. Подогретый в специальном боксе прямоугольный кусок ткани в момент успокоил меня и мои зубы. И к моменту встречи с операционным столом я не испытывала ничего, кроме благодарности: к каждому, кто «держал» меня взглядом в самых разных странах, веря, что так жизнь дарит ещё одну дату дня рождения. К жизни — за то, что сейчас я в этой операционной, где четверо мужчин в белом говорят со мной на русском так, будто решили приударить, и здесь самое подходящее для этого место. Ещё успела подумать, где в домашних условиях можно подогревать простыни… раз это так просто и быстро снимает озноб неопределённости жизни.

Из наркоза я выплывала несколько раз. И уплывала обратно. Муж сидел на стуле у кровати. Вечером пришла медсестра, сказала, что сегодня обязательно нужно встать. Валера помог мне принять вертикальное положение. Я стояла, шаталась, держалась за стойку капельницы. Старалась не смотреть на иглу в кисти, потому что анализ крови из вены и всё, что с этим связано, – мой личный кошмар. Француженка и израильтянка улыбались со своих кроватей. Я сделала несколько шагов с капельницей в руке, и решила учиться ходить с завтрашнего утра. Валера, на всякий случай, собирался дежурить ночью возле меня. «Лер, для случаев есть звонок над головой и спать тебе тут негде». В палату — проездом из Бостона — принёсся муж сестры Алан. Вручил мне ёмкость с фееричным фруктовым коктейлем с трубочкой и увёз мужа проветриваться по барам Тель- Авива. Я начала «съезжать» в сон, и обмен мужа на фруктовый коктейль был честной сделкой.

Ночью проснулась и не сразу поняла, где я. Боль быстро напомнила. В капельнице оставалось 5-7 капель, я заволновалась, начала тянуться к звонку, невыносимо хотелось пить. Моя кровать была первой у входа в палату, пост медсестёр — сразу напротив. Я слышала свой звонок в коридоре, но никто не приходил. В какую сторону закручивать колёсико капельницы, я не помнила, и до него ещё надо было дотянуться — высокий борт специальной кровати не давал пост-наркозным нанести себе урон падением. Попробовала привстать – бешеная боль. Давила левой на звонок ещё и ещё. В палату лениво зашёл парень лет 20-ти. Он на ходу сматывал бинты. Понимая, что на русском не «прокатит», всё равно сказала: «Посмотри, у меня капельница закончилась, и мне нужна вода. И опусти бортик, пожалуйста». Медбрат развернулся и вышел. Я затаилась и ждала – вдруг он по воду пошёл? Но капельница..! Её полной я боялась само собой, но пустой ещё больше. Позвонила ещё раз – ничего. Тиха израильская ночь.

Высокий правый борт кровати, за ним стойка капельницы, с которой я надёжно соединена пластырями на правой кисти…Начала сползать чуть влево и вниз по определённой траектории – чтобы провод системы сильно не натянулся. С какой-то точки личного оползня надо было встать, а я в ней «зависла». Не могла сделать рывок вверх и поднять себя. Сидела в нелепом полуприсяде, вплотную к кровати, матрас съезжал на меня сверху… Было больно сидеть. Больно вставать. Резаная часть не давала дышать. И как я ни пыталась представить, как весело выгляжу со стороны и что у меня даже нет волос, чтобы поднять себя, как Мюнхгаузен из болота, легче не становилось. Зато было ясно: из этой точки — или вниз, или вверх. Во втором случае будет больнее. Я посмотрела на яркий лак педикюра (по правилам больницы его должны были стереть, но оставили), сказала много мата в сторону коридора – тихо, но с превосходной артикуляцией. Мат помог подняться, обогнуть кровать, взять стойку капельницы, дойти с ней до туалета, умыться, вернуться, выпить воды. На обратном пути чуть не упала, подхватила себя, но шум произвела. Из-за шторки вышла француженка со своей капельницей в руке: «Сладкая моя, я сейчас». Француженка говорила на иврите, я не понимала тогда о чём, но слова запомнила, потому что были красивыми. Она ушла далеко в коридор, я слушала звук колёсиков её капельницы. Вернулась с медбратом, он впереди, она с видом конвойного — за ним. Объяснилась на французском очень эмоциональным шёпотом, и медбрат — или кто он там был — кротко укатил мою систему. Француженка обняла меня одной рукой, помогла лечь, сказала: «Сладкая моя, не волнуйся» — и ушла за свою шторку.

Не знаю, что это было, но к утру это стало уже неважно. Ночного чувака могли снять с работы, если бы я сказала врачу о том, что произошло ночью. Но я решила, что, может быть, это не его отношение к работе, а плохой день. Или ночь. Он дал мне возможность сделать то, что казалось невозможным. А это ценный подарок пролонгированного действия.

До медбрата таких подарков в Израиле было несколько. Министерство абсорбции центра Страны. Сидящая перед нами дама хамила устало и элегантно. У меня было много вариантов ответов для такой публики, но в Москве. Здесь я подумала, что, может, мне кажется, и это акцент или средиземноморское интонационное богатство. Когда поняла, что слух меня всё же не подводит, поблагодарила её за хлопоты и доставленные наши вопросами неудобства. И мы ушли к другой, взмыленной от работы, потому что к ней всегда была очередь – она отвечала на вопросы. А элегантная позвонила мне через пару дней: «Что ж вы так сразу и ушли?!»

После неё был начальник культуры одного бейт-авот (дома престарелых). Он принимал меня играть для постояльцев: на рояле, раз в неделю, вечером, перед ужином в большом уютном холле. Начальник устроил мне прослушивание. И мне было, чем его порадовать: опыт игры с джазовыми музыкантами и много чего сыгранного для себя и души, которая всё время хотела от меня музыки. Так получилось, что я слышала игру той, что играла до меня: концертмейстер со стажем исполняла «Взвейтесь кострами!». Правой она вела мелодию, в левой пульсировал гордый аккорд. Возможно, она хороший человек. Но я вряд ли пойду устраиваться спасателем на берег, потому что люблю смотреть на закатное море. Начальник Йоси спросил, сколько я хочу за свою работу? До делового разговора с ним я исследовала вопрос, узнала стоимость работы. И что она стоит больше, чем я предполагала. Разговор происходил на моём кротком иврите. Я назвала Йоси сумму, которую он знал и без меня. Йоси заиграл лицом и назвал сумму очень сильно заниженную. Потом спросил, знаю ли я сколько получает та женщина, что играла до меня?! Пришлось сказать Йоси, что у меня есть одна маленькая проблема — я не умею играть « Взвейтесь кострами». И, боюсь, никогда не потяну такой репертуар.

Нам с мужем здесь везёт на людей, очень. Но когда жёстко не везёт, уговариваю себя продержаться до утра. Потому что да – утро оно мудренее.И я думаю, что буду благодарна тем, кто вчера сделал мне больно.

Добавить комментарий

Adblock
detector