Дорога длиной в десятилетия. «Мама, я в Палестину ухожу»

Завтра — пост 10 тевета, один из четырёх дней, когда скорбят по разрушению Первого Храма. В этот день Навуходоносор замкнул блокаду Иерусалима, чтобы ни один еврей не выскользнул.
Рав Меир Лау говорил, что видит в этом параллель с попыткой уничтожения евреев в ХХ веке.
Но были те, кто вырвался и выжил, как бы их ни бросало и ни захлёстывало со всех сторон. И пришёл сюда, несмотря ни на что.

(часть первая)

Каждый год, когда в середине июня зацветает делоникс, превращаясь из обычного дерева в гигантский пылающий зонтик, я знаю, что наступает очередная годовщина моего пребывания в Израиле.
Эти годовщины потихоньку накапливаются, а вместе с ними наслаиваются воспоминания.
Но, отступая назад, отодвигаясь последующими событиями, момент прибытия, как и всё, что с ним связано, странным образом не блёкнет, но остаётся нетронутым временем.

Похоже, так происходит не только со мной.

Только вот путь сюда у каждого свой, и своя у этого пути протяжённость…

— Я ухожу, мама. Ухожу в Палестину,- худощавый семнадцатилетний юноша с закрученными пейсами был очень серьёзен. И таким же серьёзным, к ужасу мамы, было и его намерение.

Это было в 1938 году в небольшом румынском селе в Закарпатье, в котором жило около 1000 евреев, или, как тогда говорили, оно насчитывало «180 талесов». То есть, 180 взрослых евреев-мужчин. В семьях, за немногим исключением, было по шесть-десять детей; на тех, у кого было двое-трое, смотрели с недоумением, даже с сочувствием…

Человек, рассказавший мне свою историю, просил не раскрывать его настоящего имени; даже сейчас, спустя полтора десятилетия, я держу слово.
Он сказал, что в своём тексте могу назвать его, например, Иваном Ивановичем. Но, как известно, имя это уже занято Булатом Окуджавой. Поэтому назовём моего собеседника, скажем, Иче-Хаимом.

Иче-Хаим родился в религиозной семье, считавшейся зажиточной: после Первой мировой войны отец, оставив жену с двумя дочерьми, уехал в рай. То есть, на заработки в Америку. Там он отлично устроился: работал в гладильной при портняжной мастерской, отпаривал утюгом брюки. Экономил на всём. Ночевал там же, у гладильного стола, собирал каждый цент, не брезговал и обрезками ткани, остававшимися от пошива одежды.
Набрав некую сумму, через девять с половиной лет вернулся домой, привезя немалые для этого забытого богом угла деньги и навечно заслужив у односельчан прозвище «Американец». Зажили неплохо. Отец любил работать на земле, поэтому развели сад: яблони, груши, черешни, сливовых деревьев больше ста. Не знали, куда девать урожай, соседям раздавали. Соблюдали еврейские традиции.

Всё было хорошо, только вот сына в доме не было. «Американец» и его жена ходили по раввинам и праведникам, молились — и вымолили его, Иче-Хаима, единственного, долгожданного.

После распада Австро-Венгрии родное село Иче сначала оказалось на территории Чехословакии.
Потом — самостийной Украины, но недолго, месяцев на шесть. По крайней мере, Иче успел закончить первый класс начальной школы на украинском.
Потом снова пришли чехи, украинскую школу закрыли, и все еврейские дети, которые там учились, перешли в школу чешскую. Их румынские одноклассники попали в школу румынскую, все преподаватели которой учились либо в Бессарабии, либо в Бухаресте, а уроку чешского языка просто не было места в расписании. В чешской школе евреев не обижали, дети спокойно ходили с пейсами, а по пятницам у них был урок Торы. Не бог весть, каким специалистом был преподаватель, но Иче говорит, что девочкам было очень интересно.
Почему только девочкам? Да потому, что все мальчики и так параллельно учились в хедере. Был и сионистский кружок движения «Бней Акива».
В школе Иче учился хорошо, он окончил восемь классов, и был одним из немногих, получивших аттестат.

Потом чехи ушли, и пришли венгры.
Через какое-то время они собрали всю молодёжь допризывного возраста и начали их готовить к армейской службе. Муштровали, как могли. Причём никто из ребят не знал по-венгерски ни слова, только чешский, румынский, и, разумеется, идиш.

— Нас собирали каждый вторник, и какой-то военный нас обучал. Был, вроде бы, какой-то переводчик, но всё это, конечно, не то… Кстати, румыны ухитрялись каким-то образом увильнуть от этих занятий, приходили в основном еврейские дети. Однажды сын раввина что-то не понял и переспросил. Тогда венгр влепил ему сильнейшую пощёчину, сбил наземь и начал бить ногами. И говорит: «В следующий вторник другой пейсатый будет на очереди». Он имел в виду меня. Я пришёл домой и говорю:
«Мама, беда. Он меня изобьёт, он может даже искалечить совершенно безнаказанно. Оставит слепым, переломает кости. Мама, я хочу уйти в Палестину».
«Сыночек, как ты нас оставишь? Ты наш единственный, ты — наш свет».
Я сказал: «Мама, у меня нет выхода. Но, когда я туда доберусь, первое, что я сделаю — заберу тебя и папу».

А незадолго до этого я был в Солотвине, в восьми километрах от нашего села. Вдруг вижу: все евреи бегут куда-то. Я спросил: «Что случилось?» — мне ответили: «Гитлер будет говорить по радио». Я тоже пошёл со всеми. Тогда радио не было почти ни у кого. У нас в селе вообще об этом речи не было, только у пограничников стоял такой огромный шкаф — на батареях, потому что мы жили без электричества. Все новости узнавали только в синагоге или в микве. Один из наших односельчан, руководитель «Бней Акива», выписывал из Варшавы еврейскую газету, читал её и потом пускал по дворам. До нас она доходила уже порядком потрёпанной. Так что мы ещё толком не знали, кто такой Гитлер.

И тут я услышал его своими ушами.
Он говорил, конечно, по-немецки, но мы же все знали идиш и всё прекрасно понимали. «Ди юден дарфмен фернихтен! Унд мир виллен дас махен!» — «Евреев надо уничтожить! И мы собираемся это сделать! Они — кровопийцы, они пьют кровь христиан!»

Я пришёл домой, рассказал отцу. Тот отмахнулся: «Брось, только сейчас жизнь начнётся. Будет лучше, чем раньше». Я говорю: «Гитлер не даст нам жить».

…Мы пошли по цепочке, подготовленной «Бней Акива» и «Джойнтом». Нас должно было быть трое, но один наш приятель в последний момент отказался идти. Он потом сгорел в Освенциме…
И я ушёл вместе с товарищем.

Буквально в двух километрах от нас была граница с Румынией, но там протекала Тиса, большая река. И мы подались в место под названием Кирогаз, где граница была сухопутной. Нас предупредили, чтобы мы в Кирогазе не оставались, а наняли подводу и ехали до Тарна. Нас там уже ждали. «Ребята,- сказали нам,- через несколько часов придёт человек и поведёт вас через границу». Наш проводник знал все дороги, знал, где стоят посты. Мы эти посты просто обошли.
Проводник завёл нас в какой-то дом, уже на румынской стороне, нас уложили спать на чердаке, день мы пересидели, а вечером пришёл другой проводник. Он нас отвёл в другое большое село, Турц, где тоже было много евреев. Это было уже подальше от границы и солдаты там не стояли.

Пришли мы туда, помню. Я был ещё в шляпе, с пейсами. Мы спросили, где тут живёт кто-нибудь из евреев, нам показали. Мы зашли. Это было что-то вроде буфета. Хозяин спрашивает: «Вы откуда?» Я отвечаю: «Мы вам потом расскажем, а пока — дайте нам, пожалуйста, тфилин». Мы помолились, после молитвы попросили нас покормить, за плату, разумеется. Пообедали, рассказали ему обо всём. Он испугался: «Значит, вы — беженцы из Венгрии? Ой, ко мне же заходят чужие люди! Увидят вас, могут донести! Я пока спрячу вас в задней комнате, а вечером отправлю в Сату-Маре».

Сату-Маре был неблизко. Мы шли через горы, через долины, через болота, снова через горы. Помню, в дороге я устал, стал просить проводника остановиться и отдохнуть.
Дошли. Вошли в город, все в болотной тине. Я попросил проводника отвести нас на кирпичный завод. Жена хозяина этого завода была моей троюродной сестрой. Я рассказал ей, кто я такой. Она тут же дала нам помыться, велела служанке вычистить обувь, привести в порядок одежду.

В то же время хозяин готовил нам поддельные документы. Он нам подсказал, что лучше всего добираться до Констанцы, это порт, откуда беженцев изо всех стран отправляли в Палестину. Мы прожили в Сату-Маре с неделю. Пришёл фотограф с «лейкой», сфотографировал, потом приносит мне удостоверение личности: морда моя, но совсем другая фамилия. Знаешь ли, в Румынии можно было за деньги сделать всё, что хочешь. Думаю, что даже короля можно было подкупить.

Деньги румынские были такие интересные, например, пол-леи с дыркой. Не видела? Ничего не потеряла…

Словом, посадили нас на скорый до Бухареста. Никаких билетов, конечно, никто не покупал, просто заплатили проводнику. Пейсы свои я спрятал под шляпой. Нам сказали: поменьше разговаривайте в дороге, не привлекайте внимания. Когда была проверка, проводник говорил: этих — не трогайте. Так мы добрались до Бухареста.

Надо было ждать несколько часов поезда на Констанцу. Что делать? Сидеть на вокзале нельзя — подозрительно. Мы зашли в какое-то кафе, попросили два чая и карты. Так мы четыре-пять часов там сидели и играли. Хозяин с нас за те карты содрал 120 лей, тогда на эти деньги можно было купить 12 хороших обедов!

Снова заплатили проводнику, он нас усадил в своё купе. Так доехали до Констанцы.

Узнали, где собираются беженцы, это было на улице Штефан Чермаре, 19. «Джойнт» снял целый дом, установили нары. Там были в основном молодые люди из Польши, кое-кто — из Венгрии, из Австрии, из Германии, из Чехии.
На входе нас попросили показать документы. Я достаю из кармана удостоверение, которое мне сделали в Сату-Маре. «Нет, — говорят, — это не пойдёт». Я вынимаю из второго кармана членский билет «Бней Акива» — «О! Это — другое дело!»

Запустили нас, покормили, позвали к директору: «Кто вы такие? Чем можете доказать, что вы беженцы, откуда вы?»
Позвали двух чешских евреев, те с нами поговорили по-чешски. Я-то знал язык хорошо, а вот мой товарищ учился плохо, он был богатый, ему и так раньше всё сходило. Но те нам поверили. «Всё в порядке»,- говорят.

Дали нам места на нарах, разумеется, на втором ярусе, как новеньким. Внизу-то все места разобрали старожилы. И стали мы там жить.
Как? На завтрак и на ужин был чай. В Констанце жило несколько богатых евреев: один давал бесплатно хлеб, другой — халву, третий — оливки, зелёные и чёрные. Я тогда впервые попробовал оливки, не знал вначале, как их едят.
Работы не было почти никакой. Играли в карты…
Были там такие, что кантовались уже долгое время, занимались, кто чем.
Один делал на основе водки какой-то напиток, продавал. Я тоже хотел научиться у него, но не успел.
Некоторое время проработал у одного еврея, который делал патоку из риса; я разгружал там мешки. Но работа была страшно тяжёлой, каждый мешок весил сто килограмм. Я же к такому не привык, я был мальчиком из ешивы. Да, дома копался в огороде, но не более того, а тут — стокилограммовые мешки. Но ничего — работал.
На заработанные деньги я любил ходить в небольшой ресторанчик, посидеть там, перекусить…

Мы вначале всё спрашивали: и когда же в Палестину?
Какая там Палестина! Чтобы туда уехать, надо было выложить кучу денег – 8-10 тысяч долларов! А нам в нашей синагоге говорили, что «Джойнт» всех беженцев отправляет бесплатно.

В один прекрасный день, это было уже в июне 1939-го, пришёл директор и говорит, что русские заняли Буковину и Бессарабию. «Ребята, — говорит, — дела у нас тут совсем плохи, мы прогораем. Хотите — оставайтесь тут, но ничего, кроме хлеба и воды, изредка чая, обещать вам не могу. Кроме того, в Румынии набирают силу фашисты. Поэтому я вам советую спасать свою жизнь и бежать к русским. Мы вам дадим документы до границы».

Очень многие боялись идти к русским. Рассказывали, что недавно несколько человек перешло на советскую сторону, их арестовали и дали срок.
Нас было 150-160 человек. Сорок решились, 39 мужчин и одна девушка. Дали нам какую-то бумажку, видимо, была договорённость с румынской полицией, потому что нас часто проверяли, но не трогали. Даже указывали дорогу.

Почему-то очень отчётливо помню какую-то станцию Бабадак. Там был колодец. Мы сошли с поезда и пили из этого колодца…

Так мы добрались до Тулчи. Переночевали в какой-то школе, и наутро нас отправили к русским. Румыны, конечно, не очень-то были рады тому, что мы переходим границу… Но посадили нас на такие баржи, по пять человек в каждую, то есть, восемь партий, и мы поплыли. Река как раз в это время разлилась…

Приплыли мы в Измаил. Тут нам просто повезло, потому что русских там ещё не было, ни солдат, никого. А на следующий день после обеда вдруг поднимаем глаза — и видим парашютистов, спускающихся с неба…

Так, вместо Палестины, Иче-Хаим оказался в Советском Союзе…

(конец первой части)

Часть вторая

Добавить комментарий

Adblock
detector