Дорога длиной в десятилетия. Часть вторая

первая часть тут

(часть вторая)

— Итак,- продолжает рассказ Иче-Хаим,- мы приплыли в Измаил ровно за день до входа туда Красной Армии. Рассказали, кто мы такие. Нас завели в какую-то школу, там мы переночевали — без одеял, без ничего. Наутро дали каждому из нас бумажку с адресом: «Пойдёте туда, будете у этих людей ночевать». Но надо же и что-то кушать! Хорошо, те, кто хочет кушать, пусть приходит к такой-то школе, там будут кормить. Я пришёл.

И что ты думаешь? Тарелки немытые, так из них люди и ели друг за другом. Из еды — мамалыга и немножко молока. Я посмотрел, подумал: лучше подыхать. Это большая богатая Россия так принимала беженцев!

Направили меня с товарищем (не с тем, с которым мы в Констанцу пробирались, тот остался; с другим, он дезертировал из венгерской армии — мы с ним в дороге познакомились, разговорились, и он оказался моим дальним родственником) кормиться к одному еврею. Это был очень богатый человек, он занимался лесосплавом. Вдовец, жена у него незадолго до того умерла.
Дочка у него была. Небольшая красавица, так, может, он нас так хорошо принял, потому что надеялся, что кто-то из нас двоих станет ему зятем.
А мы оба — нищие, у нас даже запасной рубашки не было…

Мы там у него побыли больше недели.
Что мне понравилось: у него была кухарка, румынка, и обедать сели все вместе — он, дочка, кухарка, я и товарищ. На стол выложили такую красивую доску и высыпали на неё мамалыгу. Горячую, пар от неё шёл… тут же металлическим прутиком нарезали. Но никто её в рот не брал, там было что поесть, кроме мамалыги. Так я подумал, что на следующий день эту же мамалыгу нам снова подадут. Ничего подобного: на следующий день снова принесли свежую, дымящуюся. А старую отдали коровам…Хозяин нам говорил: «Ребята, оставайтесь у меня, вы нас не объедаете».

Но мой приятель-родственник сказал: «Надо двигаться. Поехали в Винницу или в Кишинёв. А может, в Черновцы. Это промышленный центр, там два завода, там чулки капроновые делают. Работу будем искать!»

И мы пустились в путь, сначала пешком, потом в полуторки нас набили, как сельдей в бочки.
Потом снова пешком до узловой станции.
Сели в поезд. Кондуктор спросил билет: какой билет? Он хотел нас высадить, мы говорим: «Никуда мы не пойдём!»

Доехали до Кишинёва. Зашли перекусить в буфет. Боже, сколько там было мух! Всё увешано этими бумажными лентами с клеем, и ленты черны от мух…

А я в дороге научился гравировать на стеклянных стаканах: увидел, как один чех брал такой стальной штифт, бил по нему маленьким молоточком, и вырисовывал надпись: «На память из Бессарабии».
Когда мы были в Кишинёве, я пошёл искать магазин, где бы продавалось оборудование для гравировки, вот эти самые штифт и молоточек. Нашёл.
Хозяин был евреем. Он не хотел меня впускать, у него в это время проходил перерасчёт: нужно было все цены в леях перевести на рубли. Но я так умолял его, что он открыл, дал мне молоточек.
«А насчёт штифта,- говорит,- идите в кузницу, там кузнец — тоже еврей. Попросите у него, может, он вам сделает». Я кузнецу тому говорю на идиш: так мол и так, хочу копейку себе заработать. «Ну ладно,- отвечает,- хоть у меня и много работы, но вот сделаю тебе на память».
Но ведь нужно было ещё сырьё, стаканы. Возвратился я в тот же магазин в самом центре Кишинёва, в котором мне подарили молоточек, и говорю: «Знаете, есть мицва: доброе дело является добрым, только если оно доведено до конца, как сказано в Талмуде». Хозяин рассмеялся и дал стаканы.
По дороге я гравировал и продавал эти стаканы русским солдатам — как думаешь, почём? По рублю за штуку. Это было 40 лей. За 40 лей я в столовой получал полный обед!
И солдаты просто вырывали друг у друга эти стаканы: «Дай мне! И мне, мне!!!» Для них рубль — ничто.

Потом снова шли пешком. Где-то что-то получали, где-то кто-то ухитрялся что-то достать, а то и украсть.
Опять сели на поезд, вернее, забрались на платформу. Помню, ночью был та-акой холод!
С нами ехали самые разные люди. Кондуктор, конечно, видел всю эту толпу безбилетников, но что он мог сделать? Сгонит с одной стороны, мы тут же взбираемся на другую. Кроме того, нас много, а он один.

Словом, добрались до Черновцов и тут же пошли на сборный пункт беженцев. А вечером — в городской парк.
Ох, как мне там местные девчата понравились, такие все полненькие, наверное, хорошо кушали. И каждый вечер — танцы. А мне ведь было всего 18…

На сборном пункте главным был Ласло Лука (потом его посадили, как троцкиста).
Я выгравировал на стакане русскими буквами (образец мне кто-то написал, а почерк у меня был всегда красивый): «Привет товарищу Лука Ласло от такого-то» — и занёс ему в подарок. «Ой, я такого ещё не видел! Кто это делал?» — «Да так, один мой товарищ»,- отвечаю. «Ну так ему же нужно заплатить!» — «Да нет, он сказал, что денег не возьмёт». Так что у меня уже был немножко блат.

Через несколько дней я узнал, что отправляется первая партия в Вашковцы, километрах в сорока от Черновцов. Там я отстал от своего родственника и поехал на лесозаготовки.
Дурак был. Дурак! Ну, 18 же лет всего… Из еды была мамалыга и пол-поросёнка на 8 человек — это в июльскую-то жару. И больше ничего, ни овощей, ни фруктов: вода, мамалыга и эта свинина. Через несколько дней понимаю — я тут не выдержу. Ем только мамалыгу, но вижу — просто таю.

Вернулся в местечко, там встретил своего родственника. Тот говорит: «Иче, где ты? Ты что, на голову упал? Тут ищут бухгалтеров, некому работать. Всюду проводят переоценки товаров». И потащил меня. Секретарша написала за меня заявление о приёме на работу на должность бухгалтера, и с этой бумажкой я отправился к главбуху, Петько Ивану Ивановичу, он из Киева приехал налаживать тут работу. Тот что-то говорит, а я его не понимаю. Показывает мне счёты. Родственник переводит: «Он хочет, чтобы ты умножил двенадцать на четырнадцать». Я отвечаю: «Я на счётах не умею. Я лучше на бумажке…» «У-у-у,- говорит Петько,- так ты ж не бухгалтер, если не знаешь, что такоё счёты. Ну ладно, попробуй на бумажке, а я — на счётах». И мы начали. Он ещё половины не сделал, а я ему показываю ответ. Тот кричит: «Як ты это робишь? Я тебя теперь не отпущу».
Выдали 50 рублей аванса. Это уже деньги! И на следующий день пошёл работать, проверял за всеми расчёты.

Иче-Хаим обживался. Почти не зная языка, сумел закончить курсы счетоводов, работал заведующим сельпо.
Первую ночь на новом месте провёл на столе в своём кабинете.
Потом его приютила местная еврейская семья. Дочь хозяина вскоре стала его подругой. Парень получал приличную зарплату, купил хороший тулуп, рубашки — всё, что нужно. Его уважали. Годовой отчёт Иче сдал первым! Всё, казалось бы, налаживалось в его жизни.

Но 21 июня 1941 года началась война. В один прекрасный июльский день Иче-Хаим поехал на сельповской телеге в город, чтобы получить деньги для заготконторы. Но банк был закрыт, как и все учреждения: за одну ночь всё начальство исчезло. Сбежали все!

Иче попытался добраться до Черновцов, он боялся, что местные украинцы его просто убьют, как еврея. Но дороги туда были перекрыты. Он перешёл вброд речку Черемош, и там, на другом берегу, встретил отступающих советских солдат. «Извини, друг,- сказали они ему,- но у нас указание никого из гражданских не брать». Дали, правда, немного хлеба…

Оккупацию Иче-Хаим пережил в Черновцах. На его счастье, в городе стояли не немцы, а румыны, и евреев там не убивали. Как мыкался парень по чужим углам, как забрала его однажды сигуранца, как научился от отчаяния сапожничать, чтобы хоть как-то прожить, как по мелочи подворовывал в колбасном магазине, как выручил его однажды чилийский консул — это отдельная история…
Но вот наступил 1944 год, год освобождения.

Только спустя много лет Иче узнал, что тогда же, в 1944 году, в канун праздника Шавуот всю его семью увезли в Освенцим. Довезли, и тут же из вагонов отправили в печи всех, кроме племянницы, дочери одной из сестёр, которую отобрали для медицинских опытов, да, к счастью, не успели загубить…

— В Ново-Сулице стоял чешский корпус генерала Свободы. Я направился к ним и стал проситься добровольцем. Отвели меня к капитану. Тот видит, что я говорю по-чешски, но никаких документов у меня нет. Он мне объяснил, что взять меня они никак не могут.
Но другие солдаты сказали по секрету, что один старшина частенько ездит в Румынию, возит в ящиках овощи для солдат. И он иногда, если ему платят, перевозит под этими ящиками людей.
А из Румынии уже можно снова попытать счастья отправиться в Палестину. А куда ещё? Я не знал, что происходит дома, в Венгрии, но понимал, что там — беда, поэтому туда дороги нет.

Я отдал этому старшине часы, какую-то кожу на сапоги, хорошую, новую.
Подъехали мы к пропускному пункту со шлагбаумом. И там, я думаю, старшина меня выдал. И всё взял, и продал. Потому что они стали ворошить ящики и меня нашли. «Шпион!- кричат,- Руки вверх!»

Началось следствие. Дело политическое, поэтому занимается мной уже НКВД. Майор-следователь пришёл познакомиться, допрашивает. Я говорю: «Вы не имеете права меня допрашивать, я — чешский подданный». А тот: «Я вижу по твоему разговору и по всему поведению, что ты — шпион». Я отвечаю: «Сам ты шпион!» Тут он мне как врезал…

Но доказательств у них, конечно, никаких не было, поэтому моё дело квалифицировали только по статье 58-10, самой лёгкой, и дали 10 лет лагерей и 5 лет поражения в правах. Тройка осудила: сидел какой-то старшина и две девчонки по краям.

Отправили этапом в вагоне на десять человек сначала в Винницу, потом в Соликамск. В вагоне, помню, страшно мучился с желудком, думал, что подыхаю. Никуда не денешься: из сухого пайка только хлеб, воды почти не было, а то, что давали, отбирали урки. Они, воры, были, как грибы — везде. Всюду крутились, и если видели у кого-то, скажем, свитер… Одного так избили! Тот был из Молдавии. Чтобы сохранить свой свитер, он нашил латки на него, но они оказались тоже хитрыми и догадались. Так избили! И кричали, что бьют за обман, как будто он был обязан им отдать.

Как раз на октябрьские праздники мы прибыли. В Соликамске нас распределили по бригадам на лесоповал. Я попал в Азлас, Кокоринский ОЛП, почтовый ящик 244/5. Всё как положено: охранники с автоматами, собаки. Приехали вшивые, заросшие. Отправили нас в баню, потом побрили во всех местах. Меня брила женщина, было так стыдно. Но что поделаешь, ты — заключённый. Я, как дорвался до воды, выпил сразу пол-шайки, а вода холодная, потом не мог говорить. Пошёл в больничку. Врач говорит: «А нечего было пить холодную воду. Пройдёт!» Шли мы из Соликамска до Азласа пешком, вышли в 8 часов утра, а добрались в 11 ночи. Некоторые не могли идти, их избивали, спускали на них собак.

Завели в какой-то барак пустой, в нём, кроме нар, — ничего. Я подумал, что это только на первую ночь, а там дадут одеяла, матрасы. Так и не дали!

Я там совсем дошёл…

Сначала меня поставили сжигать сучья. Летом их не жгут, чтобы не было пожаров, а просто сгребают в кучи. А зимой поджигают. Потом увидели, что толку от меня мало, послали работать на огороды. Там было полегче, можно было то морковку, то ещё что-то украсть. Кормили-то очень плохо. И из той скудной нормы, которая нам полагалась, воры забирали больше половины. Я-то это хорошо знаю, я потом работал завстоловой. Всё урки вытаскивали. И мясо, и масло. Масло должны были наливать в суп каждому, стоял человек на раздаче с маленьким черпачком и вливал. Так они так наловчились, чтобы всё масло оставалось на стенках, а в суп почти ничего не попадало.

Потом меня забрали на строительство дороги. Я делал «шашки» для крепления древесных стволов, и строители увидели, что у меня хороший глаз, и вытребовали меня к себе.

Я всё время менял хлеб на бумагу и писал письма на родину, пытался найти кого-то из родных. И вдруг откликнулся мой двоюродный брат. Он сумел пересидеть войну в Будапеште, как я — в Черновцах. И он прислал мне посылку.

Я был такой слабый, что глаза мои почти ничего не видели. Когда я получил первую посылку, там был кусок сала, немножко табаку. И этот кусок сала у меня урки украли. Я так плакал! Это же моя жизнь…

После этого стали приходить посылки каждые 2-3 недели.
И тогда вдруг выяснилось, что я — хороший бухгалтер. Ну, после того, как я занёс плановику немножко табаку, хорошего табаку с мёдом… Тот сказал начальнику: «Что же вы держите такого специалиста на общих работах?»
Взяли меня на пробу завскладом, прежний был малограмотным, да и пил сильно. Я справился. Да и посылки, которые продолжали приходить, тоже помогали.
И на этой должности меня расконвоировали. Помню, вышел впервые без штыка за спиной… «Боже мой,- думаю,- неужели я вижу этот лагерь снаружи?!»

Иче-Хаим отсидел «от звонка до звонка». Там же, в лагере, он встретил женщину, ставшую впоследствии его женой.

После освобождения он вернулся в Украину. Вновь работал по специальности.

Казалось бы, всё плохое осталось позади, можно жить и радоваться.

Но, начиная с середины 60-х, Иче-Хаим начал одно за другим подавать заявления на выезд в Израиль на ПМЖ, и с той же регулярностью получать отказы. Без объяснений. Просто — отказ, и ещё отказ, и снова… И так 14 раз.

Однажды генерал, начальник местного ОВИРа, сказал ему прямо: «Ты не уедешь никогда. И ты не хуже меня знаешь, почему». Конечно, он знал. Дело было в той самой статье, 58-10. Он был невыездным. Даже в Израиль.

И в 1972 году Иче-Хаим делает «ход конём»: пишет двоюродной сестре в Аргентину, а в письмо вкладывает — ни много, ни мало — послание президенту Чили Сальвадору Альенде, в котором рассказывает, как однажды, в годы войны, чилийский консул на Украине спас ему и многим другим евреям жизнь. «Пожалуйста, помогите мне ещё раз, походатайствуйте перед советскими властями, чтобы меня и мою семью выпустили в Израиль».

Наивно? Возможно. Дошло ли письмо до президента Чили? Не знаю, не уверена.

Но очень скоро, буквально через неделю после получения очередного отказа, Иче-Хаима вызвали в ОВИР, и тот же генерал недовольно велел ему как можно быстрее собирать документы и выметаться из СССР в свой Израиль. Что и было сделано.

В 1938 году юноша-ешиботник вышел из дома в маленькой закарпатской деревне, направляясь в землю обетованную. Путь занял ровно тридцать четыре года…

Добавить комментарий

Adblock
detector