Страх в крапинку. Арт-терапевт Соня Сэйхель Фридлендер о том, как нарисовать себя

— Двадцать лет назад мы вот так же сидели и разговаривали у стеллажа с красками, только происходило это не в твоём кабинете, а в твоей мастерской. Ты тогда была свежей выпускницей академии «Бецалель», но уже получила приглашения выставляться сразу от нескольких тель-авивских галерей. Я помню, как мы с тобой тогда обсуждали все эти выставочные дела, и тут ты вдруг сообщила, что собираешься изучать арт-терапию. В то время это звучало неожиданно, странно. Ведь это было на несколько лет раньше, чем профессия арт-терапевта стала модной. Ты не жалеешь о своём выборе?

– Решение было не таким уж внезапным. Мне с детства хотелось стать и художником, и врачом, а тут оказалось, что эти занятия можно совместить.

– Сегодня твоих коллег можно встретить в больницах и школах, но всё ещё бытует мнение, что арт-терапия – это ещё одно приятное, расслабляющее и развивающее занятие для обеспеченных бездельников. Многие опасаются, что для решения серьёзных проблем она недостаточно эффективна. Что бы ты сказала этим людям?

– Я бы посоветовала им опасаться другого: в неумелых руках арт-терапия может действовать разрушительно, и всё это именно потому, что она весьма эффективна. АТ работает с глубинными уровнями сознания и может открыть в человеке ящик Пандоры, с которым неопытный терапевт не справится.

Соня Сэйхель Фридлендер

Училась на магистерской программе по Интермодальной терапии в European Graduate School. Стажировалась в психиатрической больнице Кфар Шауль и в Центре психологической помощи Маале Адумим. Изучала еврейскую психологию в Институте Ротенберга. Работала в Министерстве соцобеспечения ведущим терапевтом в одной из социальных программ. Преподавала арт-терапию в колледже «Ломда». Была в числе психологов, которые работали с детьми Гуш Катифа. Сейчас занимается частной практикой.

– Чем арт-терапия отличается от классической психотерапии?

– Психотерапия строится на беседе, в которой высвечиваются проблемы, мучающие человека и его блоки. Но обычно нам трудно рассказывать о травмирующем опыте и мы ищем лазейки в словах. Здесь срабатывает психологический механизм защиты, и очень здорово, что он у нас есть. Арт-терапия действует на глубинных уровнях, где слова не нужны. Возьмём, к примеру, клаустрофобию. Придя на сессию, человек может не говорить о своём страхе, достаточно, если он попытается его нарисовать, или вылепить.

– Объясни, как именно это работает. Человек рисует закрытую комнату, или чёрное пятно и исцеляется?

– Когда человек выражает свой страх в рисунке, например, то он не находится в противостоянии с тем защитным механизмом, о котором мы сейчас говорили. Ему не нужно заново погружаться в травмирующий опыт. То есть погружение происходит, но мягко и как бы незаметно. Рисуя, он в нужной мере разотождествлён с собой страдающим, и поэтому у него есть возможность взглянуть на свой страх со стороны. Например, ко мне привели ребёнка, который боялся находиться в закрытой комнате. На первых занятиях он закатывал стеклянные шарики в пластилин так плотно, что их не было видно, но, спустя некоторое время, стал помещать шарики в открытые углубления. Мы не говорили ни о каких закрытых комнатах, и, тем не менее, страх прошёл.

– Но если искусство так исцеляет, то, получается, каждый из нас может просто пойти в изо-кружок, а не к арт-терапевту? Какова твоя роль в этом процессе?

– Пойти в изо-кружок, конечно, можно. Язык творчества — наш первый язык, он появился до возникновения слов, и в детстве мы умеем неплохо его использовать, но с годами образуются блоки, которые этому мешают. Арт-терапевт, разумеется, не учит никого рисовать, но в то же время он не просто сидит рядом, пока клиент рисует. Он выводит клиента к процессу рисования. Тут важно понимать, что арттерапия это процесс.
Я пытаюсь понять, в чём у человека проблема. Только обычный терапевт для этого внимательно слушает клиента и смотрит на его мимику и жесты. Я тоже это делаю, но у АТ в данной ситуации больше средств. Например, каждый из клиентов выбирает другие материалы для рисования и организует пространство для работы по своему вкусу.

– Рисунки, наверное, рассказывают тебе всё о человеке?

– Здесь главное, что они рассказывают ему самому.

– Ну, хорошо, клиент почувствовал, в чём его проблема, а как ему теперь эту проблему решить?

– Исцеляющая сила, о которой мы говорили, ведь не где-нибудь вовне, она в нас. В трудные моменты мы теряем с ней контакт, и задача терапевта помочь человеку пробудить её в себе.

– Как?

– Мы с клиентом в постоянном диалоге. Можем обсудить, почему он сделал что-нибудь так, а не иначе, или я могу обратить его внимание на какие-то особенности рисунка, которых сам он не замечает.

– Мы с тобой всё время говорим о рисовании, но я знаю, что твоя специализация – интермодальная арт-терапия, а значит, у тебя на сессии не только разговаривают и рисуют?

– Мы можем танцевать, петь, или музицировать. Добавь к этому сочинительство и драму. Тут важно отметить, что интермодальная терапия это не салат из разных других терапий. Её суть в переходах от одного вида самовыражения в другой. Иногда широкий спектр средств нужен для элементарной вещи, без которой терапия немыслима: для связи с клиентом. Приведу один случай.

После окончания учёбы я отправилась в психиатрическую больницу на стажировку. Мне сказали, что у них есть несколько пациентов, с которыми нет смысла заниматься. Например, кто-то беспрерывно бегает туда-сюда, и его не уговоришь даже присесть, не то, что начать рисовать. Обращаться к нему бессмысленно: ведь он не говорит и не слушает. Терапевты, которые пытались работать там до меня, махнули на этих пациентов рукой. Но я решила попытаться: приходила туда, включала музыку и начинала бегать вместе с ними. И так удавалось войти с ними в контакт.

– Часто приходится сталкиваться с тяжёлыми диагнозами?

– Довольно часто. Но что значит диагноз? Мне эта информация обычно мало что даёт. Диагноз часто отражает симптом, а я ведь ищу причину. Например, гиперактивность – это симптом, у которого может быть множество разных причин. Кроме того диагноз часто замораживает человека в одной точке и он начинает верить, что никогда не излечится. Я уж не говорю о неправильно поставленных диагнозах, когда временное состояние диагностируется, как тяжёлая болезнь.

– Ты 14 лет была ведущим терапевтом в государственной программе помощи проблемным семьям. Расскажи про этот опыт.

– Проект был разработан Министерством соцобеспечения с целью: помочь биологическим родителям, и предотвратить отдачу детей в приёмную семью. Там я, надеюсь, многим помогла и многому научилась, в первую очередь тому, что в тяжёлых случаях одной психотерапией дела не сдвинешь.

– Кто твои сегодняшние клиенты?

– Мы с тобой много говорили о серьёзных расстройствах, но ко мне приходят самые разные люди, взрослые и дети. Люди, оказавшиеся в тяжёлой жизненной ситуации, люди, которым нужно наладить отношения в семье или на работе, и люди, которые просто хотят разобраться в себе.

– А, кстати, бывает ли, что ты говоришь: «В вашем случае арт-терапия бессильна»?

— Нет, такого не бывает. Арт-терапия всегда полезна. Вопрос только, играет ли она главную, или вспомогательную роль. На первом же пробном занятии бывает, что я вижу: клиенту необходим другой специалист. Например, родители приводят мальчика, и объясняют, что он стесняется разговаривать. Они надеются, что арт-терапия поможет ему раскрепоститься. А на деле оказывается, что ребёнку в первую очередь нужен логопед. Разумеется, я говорю об этом сразу же. Или другой случай: женщина жаловалась на депрессию и апатию. Я посоветовала ей сделать анализ крови, и оказалось, что у неё острая нехватка витаминов, и когда она её восполнила, то наступило мгновенное улучшение. В этом случае даже длительный курс арт-терапии не принёс бы таких результатов.

Добавить комментарий

Adblock
detector