«Бояться нельзя! Они это за версту чуют»

«Как объяснить ребенку, что он еврей?»

другие ответы на этот вопрос

В моем десятом классе мы переехали в новый дом. Для меня это было печальное событие: во-первых, далеко от школы, во-вторых, в старом дворе оставались друзья, да и вообще я плохо переношу перемену мест, с детства. Но была еще одна причина. Вместо старых соседей, с которыми (практически со всем домом) нас связывали любовь и дружба, тут была совсем другая история. На нас косились и на контакт не шли. Ну, не все, конечно, но многие. Причем косились не на меня одну, а на всю семью. Причины такого странного отношения мне были абсолютно не ясны, а папа с мамой, кажется, имели какие-то идеи: обсуждали это, но со мной не делились.

Но время шло, и потихоньку все вроде бы становилось на свои места: к нам начали заглядывать соседки за луком или картошкой, заходил сосед Петрович с третьего этажа, которому надо было выправить бумаги для инвалидности, я познакомилась с Диной из соседнего корпуса, которая ходила к тому же репетитору, что и я. В общем, мало-помалу обживались.

И тут к папе в гости приехал его когдатошний сосед, лучший друг по жизни и однополчанин дядя Леня. Они с папой дружили всю жизнь, с войны. У них было много общего: оба когда-то учились и в Москве, и в Харькове, хоть и не были там знакомы, оба были балагуры и шутники, оба дорожили своим знанием еврейского фольклора. Два таких человека в одной квартире — это целый оркестр. Они непрестанно, практически не замолкая, гомонили, подшучивали друг над другом, надо мной, над мамой и бабушкой, вспоминали свои фронтовые и более поздние истории, играли на разных инструментах: у дяди Лени была гитара, у папы — банджо, в придачу в углу стояло мое пианино. И пели.

И вот на такое угощение мои родители созвали гостей. Гости были очень разных национальностей: в тамошнем котле невозможно было предположить никакой национальной однородности, но примерно половина из них тоже были евреи. Там, в Узбекистане, их было много в ту пору, поскольку женщины с детьми из украинских и белорусских местечек — те, кому удалось уехать до наступления фашистской армии, и те, кто не сгинул в гетто, — были эвакуированы в Среднюю Азию. Понятное дело, что посиделки за замечательным столом (моя мама готовила как профессиональный шеф-повар) перешли в концерт по заявкам. И тут папа с дядей Леней были, что называется, весь вечер на арене. В общем, встав под нашими окнами, желающий мог бы прослушать двухчасовую программу песен на идиш. Вся площадь нашей квартиры в тот вечер больше напоминала еврейское местечко где-нибудь между Вильнюсом и Варшавой, к тому же с изрядным одесским акцентом.

Наутро, выйдя из подъезда, я заметила, что окружающие смотрят на меня так же, как смотрели в самом начале, когда мы только переехали в этот дом. Глубоко недоумевая, я сходила за хлебом, как было велено, и вернулась домой с вопросом. Задать его было некому, потому что родители куда-то ушли, а бабушка спала. Занявшись чем-то другим, я забыла об этой странной ситуации и села у окошка с книжкой. День был жаркий, за книжкой я задремала, а разбудили меня возбужденные голоса снизу. Две наши соседки, тетя Нина и тетя Тома, вели диалог на повышенных тонах.

— Защищай их еще, защищай — дозащищаесси, — говорила злорадно тетя Нина. — Дождесси, ни одного русского не останется в доме здесь, все эти понаедут. Будешь каждый день слышать то, что вчера вечером было.

— Да чем тебе это мешало-то? — вопила тетя Тома. — Тебе мало они помогают, что ли? Когда тебя алкарь твой бьет, кто тебя у себя прячет? Не Инна ли? (Инной была моя мама.) А когда твоему алкарю надо бумажки выправить, он не к Яковличу ли идет? (Яковличем был, как нетрудно догадаться, мой папа.)

— Так это они ж нарочно! — возражала ей тетя Нина. — Бдительность нашу усыпляють! Не, ну я ничего не говорю, пусть живут тут, ладно уж, вроде не мешають. Но они ж всему свету вчера продемонстрировали нацию свою. Вот оно мне надо — песни их жидовские слушать? Противно аж.

— Ну вот погоди, я им расскажу, чтоб они твою бдительность не усыпляли больше! — пригрозила тетя Тома.

— Ты за них, что ли, я никак не пойму? — тетя Нина орала уже в голос.

Я тихо сидела под окном. Мне было и страшно, и мерзко, и обидно от тетинининых слов. И, главное, я не понимала, за что все это. И не знала, что делать.

И тут со мной случилось озарение. Наверное, впервые в жизни. Я вылезла из своего укрытия, высунулась в окно и сказала тете Томе:

— Спасибо, теть Том! Заходите к нам сегодня, у нас, наверное, еще гости будут, попоете с нами, раз вам непротивно. А если нет, просто так посидим.

И ушла от окна, даже не посмотрев на тетю Нину, оставшуюся стоять с открытым от удивления ртом.

В ответ на мое сбивчивое повествование о дневном событии папа и дядя Леня меня похвалили.

— Молодец! — сказал папа. — Бояться нельзя. Они это за версту чуют.

Это был первый и последний раз в моей биографии, когда меня ранил антисемитизм и когда я почувствовала себя его жертвой.

P. S. Что еще важно, лет через тридцать с лишним, во время папиных похорон, обе тетушки помогали мне изо всех сил и рыдали, как близкая родня.

Жизнь такая вокруг. Парадоксальная. На каждого человека всегда есть надежда.

ФОТО: из архива автора

Добавить комментарий

Adblock
detector