Здравствуй, пальма!

«Почему вы уехали в Израиль?»
Сергей В., г. Калуга

Это был 1991 год. Мы носили джинсы-варенки, узнавали все больше о том, какой была страна до 85-го, и слушали группу «Кино». Мне, как, впрочем, любому подростку, было неуютно и нетепло в очень теплом южном украинском городе Николаев. А моя ближайшая подруга и ее сестра ходили в летний еврейский лагерь. И я пошла. А потом и поехала — куда-то под Хмельницкий. По дороге наших мадрихов (вожатых) избили в тамбуре поезда. Спустя двадцать лет я узнала, что напали и на наших родителей, которые провожали нас на вокзале. Но тогда избитые мадрихи были приключением, и мы ехали в лагерь, созданный в украинской глубинке израильтянами. Когда приехали, оказалось, что неподалеку колония, из которой как раз накануне сбежали уголовники. Нас долго не выпускали за территорию. Да мы и не рвались: мы учили «ХaТикву» (гимн Израиля) и ивритский алфавит, мы замирали, слушая рассказы про Бар-Кохбу, мы танцевали на дискотеках и по ночам сплетничали про мальчишек. А потом уголовников поймали, и нас повели в поход. Настоящий — с палатками, спальниками и костром. Мы разбили лагерь на берегу зеркально чистого озера, мы жгли шишки и пекли картошку, мы пели «Ани вэ ата» и отмахивались от полчищ комаров, которые поверить не могли, что им приготовили такое сладкое пиршество. Мобильных телефонов не было. О том, что в Москву вошли танки, мы узнали только когда вернулись в лагерь. Взрослые выглядели испуганными, всюду звучало непонятное слово «путч», нам сказали, что в Москве государственный переворот, и если так пойдет, за нами пришлют самолет из Израиля. Это я и сообщила встревоженной маме, которая наконец дозвонилась до лагеря. Страшно не было. Было весело, вечером костер и дискотека. И потом шаббат, и свечи, и вино. Мне было тринадцать. Я была счастлива и влюблена, конечно, в одного из белозубых израильских мадрихов. Это был первый раз, когда я почти уехала в Израиль.

Потом были еще лагеря, еще «ХаТиква», еще дискотеки и еще любовь. А спустя год или два все мои обретенные в этих лагерях друзья стали уезжать. Один за другим. Уехала и моя подруга. Перед отъездом принесла мне гладкий коричневый орех. Сказала, что его передала ей тетка, уехавшая несколькими годами ранее. И теперь она отдает его мне и будет ждать меня там, куда моя мама и бабушка совершенно не собирались меня везти. А я ничего не сказала. Помню, что так сжимала зубы, чтоб не расплакаться, что даже боялась дышать. Мама потом меня упрекнула: «Ирочка с тобой так красиво попрощалась, а ты ей слова не сказала». А я плакала ночью, зарывшись в подушку. И потом еще много плакала (хотя особой сентиментальностью не отличаюсь): когда слышала, как Елена Камбурова поет «Ерушалаим, сердце мое, зачем мне жить вдали от тебя», когда где-то вдруг ловила нотки «Ха Тиквы», когда из Израиля бабушка моей подруги присылала письма и фотографии.

Я приехала в Израиль впервые спустя почти двадцать лет. Моя подруга из тихого и пугливого подростка превратилась в цветущую, юморную, острую на язык даму. У нее подрастала очаровательная девочка с золотыми кудряшками, ее муж служил в израильской армии, а ее бабушка — учительница русского языка и литературы — как всегда говорила прекрасно поставленным педагогическим голосом. Я словно нырнула в детство, где все знакомо и безопасно. И жарко, конечно. Я ведь потом тоже уехала. Вот только не в Израиль, а сначала на Урал, потом в Москву. Ни там, ни там не было этих пряных запахов высушенной солнцем травы, разноцветных рыночных прилавков, смешного говорка.

И вот Иерусалим: залитые солнцем сосны на подъезде. Вверх-вверх-вверх. И там — светящийся белым камнем город, ослепительное солнце, и Стена. И как будто не было кругом ни толпы гомонящих туристов и молящихся, как будто не было позади суетливых, бесприютных, непонятных каких-то метаний. Только прохладный гладкий камень, к которому я прижалась, и тихий шелест. Уезжая, я плакала. Навзрыд. Уже никого не стеснялась. Не знала, вернусь или нет. Потом часто приезжала. Каждый раз пулей выбегала из самолета и почти вприпрыжку мчалась по сверкающему широкому коридору. Там за огромным окном четыре пальмы. «Здравствуй, пальма!» — говорила я каждой вежливо. И недели через две ехала в поезде вдоль моря обратно в аэропорт. И с каждым километром внутри как будто осколок. Так расстаются с любимым мужчиной, с единственным, но невозможным и не твоим. Много чего было потом. Я объездила всю Европу, пожила немного в Америке, попутешествовала и пожила в Испании. И везде уговаривала себя: ну вот же — пальмы, солнце, почти Израиль… Не то.

Я всегда хотела здесь жить. Но страх оказывался сильнее. И всегда подворачивались какие-то обстоятельства, истории, работы, которые как бы не отпускали из промозглой Москвы. А потом случился «Крымнаш» и очередная тронная речь национального лидера, на которой было про пятую колонну и еще чего-то из книжек про 37-й. И я позвонила в посольство. Был, кажется, март или апрель. А записать меня смогли только на август. Но уже стало не страшно уезжать. Гораздо страшнее остаться. Это было почти полтора года назад. Полтора года я удивляюсь и радуюсь, очаровываюсь и разочаровываюсь, вдыхаю и дышу. И пишу посты с тэгом #ядома. Хоть в этом доме мне еще многое предстоит понять и принять.

Добавить комментарий

Adblock
detector